Ребёнок в городе. Семь потребностей, которым должна отвечать городская среда

Несколько лет назад мы путешествовали по Англии. Музей авиации под открытым небом, мы сидим на лавочке у столовой, пьём чай — и тут нас настигает культурный шок. По абсолютно пустому недействующему лётному полю идёт английская семья: родители и двое детей, младшему года три. Вокруг трава, ни одной машины. Младший — на поводке. Не за шею, за плечи и грудь, шлейкой. Он хочет бегать, рвётся на волю. Как собачка. Хуже, чем собачка, — ведь это человек. Где ему бегать, если не здесь? Родители тянут, раздражаются на его непокорность, в конце концов берут на руки и уносят к машине. Плохо себя вёл — уехали. Мы сидим как громом поражённые. Поле пустое, машин нет, опасности нет — а привязь есть.

Но есть и второй пример, из той же поездки, и он как раз про обустройство среды. Хозяева коттеджа дают нам наводку на пешеходный маршрут. Мы в Озёрном крае — самой живописной части Англии, славящейся ландшафтами и прогулками. Объезжая её на машине, замечаем: публичной, общественной земли здесь практически нет. Всё поделено на частные наделы, и границы собственности уважаются веками. Я вздыхаю разочарованно: такие красоты — и всё за оградами и живыми изгородями, низенькими, но непроходимыми. Выясняется, что всё не так. Земля частная, но это национальный парк, и по частной земле проложены общественные тропы. Каждая упирается в ограду. Где-то калитка открывается — табличка просит закрыть её за собой, чтобы не убегал скот. Где-то ограда оборудована перелазом: «Уважаемые гости, перелазьте, пожалуйста». И перелаз этот по силам трёхлетнему ребёнку. Наша дочь в восторге: мы не просто гуляем, мы постоянно что-нибудь перелезаем.

Цифра, из которой выросла эта статья

В 1990 году, за четверть века до нашей поездки, в Британии вышло исследование с названием, которое звучит как диагноз, — «Одно неверное движение». Мэйер Хиллман с коллегами сравнил, как английские дети добирались до школы в 1971 году и как добирались двадцать лет спустя. В 1971-м семи- и восьмилетних отпускали идти в школу без взрослых в восьми случаях из десяти. К 1990-му таких осталось девять процентов. Рядом стоит вторая цифра, из того же периода и той же страны. Автомобильный трафик за эти двадцать лет вырос почти вдвое. Детская смертность на дорогах — упала почти вдвое. Обычно эти два факта приводят порознь, и каждый по отдельности звучит утешительно: машин больше, а детей гибнет меньше, значит, что-то сделано правильно. Вместе они означают другое. Дороги не стали безопаснее для детей. Дети с них ушли. Безопасность куплена исчезновением, и цена этой сделки в статистику не попадает — она попадает в развитие.

Кому и зачем мы это пишем

Мы проектируем и строим детские спортивные комплексы больше десяти лет. Заказы приходят со всей страны: Москва и область, крупные города, райцентры, частные дома в пригородах и в сельской местности. За эти годы у нас накопилась картина, которую мы не планировали обобщать, — но поняли, что обобщать пока некому. Эта статья адресована прежде всего тем, кто проектирует среду: архитектору, специалисту по городской среде, застройщику. Во вторую очередь — дизайнеру интерьеров, потому что квартира это продолжение того же разговора. И родителю, которому полезно понимать, почему в его дворе всё устроено именно так.

У этого разговора есть неудобное основание, и мы назовём его сразу, без обиняков. Проектировщика не учат специфике ребёнка. В программе подготовки дизайнера курс психологии занимает несколько часов; чем ребёнок отличается от взрослого физически, нейрофизиологически и по устройству потребностей — там не разбирается. Многие проектируют детские пространства, ещё не имея собственных детей. И когда такой специалист заходит в проект, он делает единственное, что может: уточняет позицию у родителя-заказчика. А родитель, как правило, ждёт, что предложат ему. Это дыра в образовании, и в неё проваливаются и заказчик, и исполнитель. Наша задача — дать предмет: кто такой ребёнок с точки зрения среды и чего он от неё требует.

Дальше устроено так. Сначала предмет — семь потребностей ребёнка, которые либо отсутствуют у взрослого вовсе, либо устроены принципиально иначе. Потом диагноз: три механизма, которыми город каждую из этих потребностей сжимает. Потом проектная часть — критерии, методика, мировые примеры и то, что можно сделать в уже построенном. И честный разговор о том, чего мы не знаем, потому что в России этим никто не занимался. Заканчивается эта статья у входной двери квартиры. Дальше начинается другая — про детскую комнату.

Наш проект начался с собственной семьи. Мы сделали два комплекса — домашний и уличный — для своих детей и написали об этом в блоге. Ничего похожего на системную вертикальную среду на рынке не было, и к нам пошли люди со всей страны и ближнего зарубежья с просьбой сделать такую же. Так собралась обширная география проектов. Мы проектируем, производим и устанавливаем комплексы, а значит, держим с семьями плотный контакт: выясняем уклад, вписываем комплекс в их условия и образ жизни. Заказчики оказались очень разными и по доходу, и по месту: мегаполисы, крупные города, районные центры, пригороды, частные дома, родовые поселения. Отчасти это объясняется тем, что у нас два продукта. Мы держим, по сути, социальную цену на проектирование, и те, кто готов работать руками, строят комплекс сами по проекту. Для нас это важный факт: там, где цена перестаёт быть барьером, остаётся осознанная родительская потребность. Если у семьи есть и городская квартира, и дом или дача, мы нередко делаем два комплекса — для помещения и для улицы, как и у себя. Это не избыточность: лето на даче возвращает ребёнку природу и практическую жизнь, чего город не даёт, а зимой всё это ложится на дом или квартиру. Нам всегда казалось, что мегаполис забирает у ребёнка больше — и движения, и внутренней свободы, — чем маленький город. Настолько, что мы с детьми стали проводить холодную часть года у моря, сохранив производство под Москвой. За эти годы накопились наблюдения о том, как живут семьи с детьми в разных типах поселений. Систематических российских замеров детской самостоятельности мы не нашли. Так что по нашей теме — ребёнок в городе — это, по сути, единственные полевые наблюдения, которыми мы располагаем. В этой статье мы сопоставляем их с мировыми исследованиями и проектной практикой. Лена Павлова

Глава 1. Ребёнок — не маленький взрослый

Есть простое упражнение, которое международная программа Урбан95 предлагает градоначальникам и проектировщикам. Оно формулируется одним вопросом: «Что вы спроектировали бы иначе, если бы увидели свой город с высоты девяноста пяти сантиметров?» Девяносто пять — это рост трёхлетнего ребёнка.

Упражнение выглядит милым, пока не начинаешь его делать. С этой высоты пропадает половина той информации, которой пользуется взрослый: вывески, указатели, лица. Зато появляется другая половина, которой взрослый не видит вовсе: выхлопная труба на уровне лица, бордюр в половину роста, поручень, до которого не дотянуться, урна, за которой можно спрятаться. Мир, спроектированный от глаза взрослого, ребёнку неудобен и не адресован. Разница очевидная, но не самая важная. У ребёнка иначе расположен центр тяжести, иначе работает терморегуляция, иначе устроено внимание, и совсем иначе реагируют системы, отвечающие за равновесие и за чувство положения тела в пространстве. А главное — у него есть потребности, которых у взрослого либо нет вовсе, либо они настолько ослаблены, что взрослый о них не вспоминает. Мы выделили семь. Это не список всего, что нужно человеку. Это список того, что среда обязана обеспечить и что она способна отнять.

1.1. Движение как фон жизни

Всемирная организация здравоохранения формулирует норму для движения: ребёнку до пяти лет нужно не менее трёх часов разнообразной двигательной активности в сутки, ребёнку от пяти до семнадцати — не менее часа движения умеренной и высокой интенсивности ежедневно. Нужно — примерно в том же смысле, в котором нужен сон. Для взрослого движение — способ поддержать здоровье. Для ребёнка это способ построить нервную систему. Через движение созревают вестибулярная и проприоцептивная системы, а на них держатся координация, речь, письмо, способность удерживать внимание и управлять собственным состоянием. Механизм мы разбирали в «Умном теле» и в «Движении и трудностях обучения». Важно следствие: дефицит движения в детстве — недостроенный фундамент, на котором позже собираются высшие психические функции.

Есть второе следствие, и для проектировщика оно важнее первого. Ключевое слово в названии этого пункта — не «движение», а «фон». Движение, вынесенное в отведённый час, работает хуже движения, растворённого в жизни. На даче ребёнок двигается не потому, что его отправили побегать, а потому, что до теплицы надо дойти, за яблоком — залезть, воду — донести. В городской квартире и в городском дне движение стало отдельным пунктом расписания: секция во вторник и четверг, прогулка после уроков. Час активности можно получить по расписанию, но это другой час — организованный взрослым, ограниченный по репертуару и не встроенный в остальную жизнь.

Мало того, годится не всякое движение. Любимые детьми типы движений известны и описаны подробно. Это висы, прыжки, качание, катание, балансировка, скручивание и, главное из них, перелазы. Главное, потому что включает мышление. В этом смысле бег по кругу и прохождение сложного маршрута дают разный эффект, потому что второе требует планирования: предсказать траекторию, удержать последовательность хватов, скорректировать положение тела. Среда, дающая только место для бега, закрывает норму по минутам и не закрывает её по содержанию.

1.2. Самостоятельность

Вторая потребность — про радиус самостоятельных перемещений и про право решать, чем занято свободное время. Движение и самостоятельное передвижение — разные вещи. Ребёнка можно возить в бассейн пять раз в неделю, и норма движения формально будет закрыта. Самостоятельности при этом не будет ни минуты. С цифры, показывающей масштаб, мы начали статью: в Англии за двадцать лет доля семи-восьмилетних, ходивших в школу без взрослых, упала с восьмидесяти процентов до девяти (Хиллман, Адамс и Уайтлегг, 1990). У ребёнка исчез собственный радиус перемещения в городе.

Механизм описан задолго до нас. В конце восьмидесятых Франсуаза Дольто заметила странность: городской ребёнок её времени перемещался заметно больше, чем его бабушка в том же возрасте, — и при этом был менее самостоятелен. Разгадка в том, кем он перемещался. Пассажиром. Дорога перестала быть опытом. Прежде она случалась реже, длилась дольше и была полна неожиданностей — пересадок, задержек, случайных попутчиков; ребёнок в ней участвовал. Теперь всё подготовлено заранее, и он едет в коконе: «заточение просто переносится из одной точки в другую». И дело не в детской неумелости — Дольто прямо замечает, что с трёх лет дети разбираются в автобусе и метро не хуже взрослых. Ограничение ставит не возраст, а взрослый, причём раньше, чем ребёнок успевает показать, на что способен. Написано это до нынешнего трафика, до смартфонов и до того, как возить ребёнка от двери до двери стало нормой. Мы живём в изменившемся мире, который Франсуаза Дольто предсказала, увидев его в самом зародыше.

У самостоятельности есть и другой аспект — время. Баркер с коллегами (2014) сопоставили, сколько времени дети шести-семи лет проводят в структурированных занятиях и в неструктурированных, и измерили у этих детей самонаправляемые исполнительные функции — способность самому поставить цель и дойти до неё без внешних подсказок. Чем больше неструктурированного времени, тем эта способность развита лучше; чем больше структурированного — тем хуже. Логика простая: когда взрослый расписывает, что и когда делать, внутренний руль не тренируется. Ребёнком рулят снаружи. Свобода перемещения и свободное время — одно и то же свойство среды, увиденное с двух сторон. Маркетта Кюття вводит самостоятельное передвижение как один из двух критериев детской дружественности среды (Кюття, 2004), и мы обсудим её модель ниже.

Что должна дать среда

Развитие самостоятельности требует определенных свойств окружающей среды. Дистанцию удаления определяют вещи, которые ребёнку не подвластны: сколько дорог надо перейти, чтобы дойти до чего-нибудь стоящего; можно ли пройти двор насквозь или его придётся обходить; далеко ли до места, куда ребёнку имеет смысл идти самому. Есть ещё одна вещь, менее очевидная. Джейн Джекобс заметила, что безопасность улицы обеспечивают не заборы, камеры и охрана, а обычные люди, которые пользуются улицей по своим делам. Продавец в киоске, женщина в окне, прохожие, старик на скамейке. Они никого не охраняют и ни за кем специально не смотрят. Но они там есть, и если что-то пойдёт не так — кто-нибудь заметит. Безопасность становится побочным продуктом живого окружения. Ребёнок может ходить сам не потому, что за ним следят, а потому, что вокруг есть люди. К нему никто не приставлен, но если он упадёт или потеряется, его увидят. Именно это позволяет родителю отпустить руку. Есть и обратный случай, знакомый по новым кварталам: двор с забором, шлагбаумом и камерами, окружённый глухими торцами и парковкой. Он охраняем — и пуст. Камера фиксирует. Замечает и вмешивается человек.

После рождения сына, когда дочери было четыре, мы стали уезжать зимовать из Москвы в Геленджик. Причина была во мне: московская жизнь с малышами оказалась жизнью в изоляции — мамы отрезаны от общения, от социальной жизни, друг от друга. Первые годы в Геленджике принесли нам счастье. Мы могли выйти из дома в двенадцать и вернуться в шесть, гуляя без перерыва и обедая где-то по пути. В нашем распоряжении была самая большая «песочница» из возможных — пустынные пляжи вне сезона, песок и гравий. Так было осенью, зимой и весной, а на лето, от курортного пика, мы уезжали на подмосковную дачу. После Москвы это казалось невероятным. Длинная набережная без машин, около пятнадцати километров, изменила наши прогулки с Забавой. Ей было четыре-пять лет, и у нас выросла дистанция — до пятидесяти метров, а иногда и больше. Самый большой прирост дали беговел и велосипед: ребёнок уходит вперёд, накручивает круги, остаётся в зоне видимости и всё время контролирует присутствие родителя. Конечно, для этого нужна безопасная прогулочная зона без машин. Иначе велосипед превращается в вещь, которую изредка привозят в парк на багажнике. И вот ещё деталь. У Геленджика репутация города, в котором не теряют детей. А если теряют, то сразу находят. Держится она на том, что среда безопасна и везде есть люди, которые сразу помогут ребёнку, если он не уследил, найти маму. В итоге с малышами здесь можно гулять очень долго. Лена Павлова

Что из этой истории следует для проектировщика. Шесть часов прогулки возможны не потому, что тепло, а потому, что по дороге есть где сесть, поесть и куда зайти. Возможность передвижения ребёнка ограничена тем временем, которое взрослый готов провести вне дома. Детская среда работает только там, где взрослому тоже есть что делать, — и скамейка для отдыха мамы оказывается не удобством, а условием детской подвижности.

Чему должен научиться ребёнок

Подходящая среда сама по себе самостоятельность не включает. Следование — это навык, и он строится с рождения: свободное ползание вместо манежа, право падать вместо поддержки за капюшон, дистанция, растущая от вытянутой руки до нескольких метров, синхронизация скоростей на беговеле, переход от инстинкта держаться за взрослым к настоящей навигации по незнакомому маршруту. Мы описывали эту лестницу отдельно.

Суть инстинкта, а позднее — навыка следования простая, и она не в послушании. Дистанцию держит сам ребёнок. Он уходит вперёд и оглядывается, сам следит, чтобы расстояние не росло, и сам его сокращает. Следование свойственно ребёнку с рождения и разворачивается очень рано — с ползания, с первых шагов, — а дальше усложняется вместе с ростом скоростей. Надо ли говорить, что ребёнок с развитой реакцией следования никогда не убегает. Убегание — обратная сторона нарушенной иерархии и сломанного инстинкта. Подробно эти вопросы мы рассматриваем в статье по ссылке. У английского мальчика со шлейкой была альтернатива. Это — навык, который опирается на инстинкт и строится с первого года жизни.

Но если среда не даёт безопасной дистанции, навык следования не на чем построить: держать дистанцию негде, а тренировать её в опасной среде нельзя. И когда ребёнок наконец попадает в пригодную среду, он не умеет ею пользоваться — дичает, протестует, а свалившуюся свободу отрабатывает единственным доступным способом: убегает. Родитель видит это своими глазами и делает единственный разумный вывод: отпускать нельзя. Радиус не расширяется. Город, таким образом, не просто ограничивает подвижность. Он гасит инстинкт и не даёт сформироваться навыку, без которого подвижность невозможна, — и тем закрепляет худший из исходов: ребёнок всё-таки убегает, но там, где это по-настоящему опасно.

1.3. Практическая жизнь

Третья потребность в городе вычищена практически полностью, и заметить это труднее всего, потому что исчезла она без скандала. Речь о настоящей работе телом. Носить, копать, таскать, чинить, пилить, полоть, растапливать. Мария Монтессори называла это практической жизнью (practical life) и считала отдельным каналом развития, не сводимым ни к учёбе, ни к игре. Разница между упражнением и делом в том, что дело нужно сделать: у него есть внешняя причина, измеримый результат и цена ошибки. Ребёнок, несущий воду, не тренирует руки — он несёт воду.

В загородной жизни этот канал открывается сам, без всякой методики, и мы разбирали его отдельно в статье о даче. В городской квартире реальной работы для детского тела почти не осталось: белье стирает машина, еду привозит курьер, воду даёт кран, тепло приходит по трубе. Из физического труда ребёнку достаётся вынести пакет до контейнера или застелить постель, и это, пожалуй, самое сложное. Для проектировщика следствие неочевидное. Практическая жизнь — это потребность в работе, результат которой кто-то ждёт и которую нельзя сделать сидя. Её нельзя закрыть оборудованием, но можно — устройством пространства: местом, где что-то выращивают, чинят, строят, готовят. Это те решения, которые в проекте двора обычно вычёркивают первыми, потому что за ними нужен уход.

1.4. Контакт с природными материалами

Четвёртая потребность выглядит как забота о чистоте, а на деле оказывается вопросом иммунологии. Так называемая гипотеза биоразнообразия связывает городской рост аллергий, астмы и аутоиммунных заболеваний с тем, что современный ребёнок слишком мало контактирует с разнообразием природных микробов: иммунная система не получает материала, на котором настраивалась тысячи поколений. И это не просто гипотеза. В финском эксперименте Рослунд с соавторами (2020) дворы городских детских садов засыпали лесной подстилкой и дёрном — и за двадцать восемь дней у детей изменился состав кожного и кишечного микробиома, а в крови выросли маркеры здоровой иммунной регуляции. Есть и плацебо-контролируемая версия: детям давали играть с песком, обогащённым микробами, против визуально такого же стерильного, — разница в иммунных показателях проявилась статистически значимо.

Ребёнок, копающийся в земле, не пачкается. Он настраивает иммунную систему. К иммунному измерению добавляется сенсорное. Городская среда устроена гладко и предсказуемо: ровный асфальт, резиновая крошка, пластик, крашеный металл. Природная поверхность неровная, разнофактурная и каждый раз немного другая — и именно на ней тело учится держать равновесие и уточнять карту собственных возможностей. Для проектировщика это переводит озеленение из эстетики в медицину, а выбор покрытия — из вопроса вкуса и удобства уборки в вопрос развития. Резиновая крошка и живая земля перестают быть равноправными вариантами.

Отдельного разговора заслуживают животные. Самое наглядное свидетельство — сравнение двух американских общин, амишей и гуттеритов. Происхождение и уклад у них близкие, но амиши ведут традиционное хозяйство, где скот рядом с домом, а гуттериты — индустриальное. Астма у детей-амишей встречается вчетверо реже, аллергическая сенсибилизация — вшестеро. При этом домашняя пыль у амишей почти в семь раз богаче бактериальными частицами: в дом постоянно заносится микробный материал со скотного двора. То есть чем больше микробов в доме, тем реже астма — и авторы показывают, как именно эта пыль настраивает врождённый иммунитет ребёнка (Штайн с соавторами, 2016).

Мы проводим лето на даче с нашими детьми с их рождения. Они привыкли бегать по земле босиком. Часто мы принимаем гостей, в том числе - новых людей. Некоторые городские семьи приезжают к нам за город с детьми впервые. Бывает, что дети 4-5 лет не имеют до нашей дачи опыта босого хождения по земле и их родители уверяют, что они боятся снимать сандалии. В условиях дачи ничего не нужно было делать специального. Через пару дней эти дети уже носились босиком по траве вместе с нашими. Возможность самостоятельно выйти из дома на участок и вернуться, а также пример наших детей, упразднили их стремление обуваться. Оказалось достаточным просто дать ребенку самоопределиться. Лена Павлова

1.5. Дружба и разновозрастное общение

Следующая потребность не уступает по силе движению, а в проектировании городской среды учитывается ещё реже. Ребёнку нужны другие дети — это общеизвестно. Гораздо менее известно, что ему нужны дети разного возраста, и что это не то же самое, что группа сверстников.

Питер Грей, изучавший свободную игру в разновозрастных сообществах, показал: при смешении возрастов происходит то, чего среди ровесников не бывает (Грей, 2011). Работа Грея с Фельдманом, выполненная в школе, где дети от четырёх до восемнадцати лет проводят часть времени дня вместе без деления на классы, получила название "игра в зоне ближайшего развития" (Грей и Фельдман, 2004). Зона ближайшего развития — понятие Выготского, к которому мы обращались в «Подготовленной среде», — обычно понимается как то, что ребёнок делает вместе со взрослым то, что пока не может сделать самостоятельно. В разновозрастной группе решение задачи достраивает не взрослый. Её достраивает старший ребёнок — непрерывно и без специально организованной методики.

Зачем это нужно? Разновозрастная группа лучше представляет социум. Более того, есть данные о поведении: в разновозрастных дошкольных группах дети чаще играют совместно, а не параллельно. И агрессивных действий у них меньше, чем в группах одного возраста (Голдман, 1981). А теперь подумайте, где современный городской ребёнок может встретить детей разного возраста. Не в школе — там классы формируются по году рождения. Не в саду — там группа формируется также. Не в секции и не в кружке — там, как правило, тоже деление по возрасту. Город и школа рассортировали детей. Мест, где сортировка не работает, осталось два: семья, если в ней несколько детей, и двор. Про двор будет отдельный и невесёлый разговор.

1.6. Уединение и своя территория

Эта потребность взрослому понятна хуже всех, потому что у взрослого она реализована по умолчанию: он может закрыть дверь. Ребёнку нужно место, где его не видно. Физическая возможность выйти из поля зрения и из-под оценки. Мария Осорина, изучавшая, как ребёнок осваивает пространство взрослого мира, описывала тайные места, укрытия и штабы как устойчивое явление детской субкультуры, которое воспроизводится из поколения в поколение без всякой передачи от взрослых. Дети строят убежища всегда и везде, где есть из чего. Рядом стоит, но не совпадает с уединением, потребность в собственной территории: не спрятаться, а назначить кусок мира своим, обустроить его и защищать. От угла под столом до штаба в кустах и «своего» маршрута через район.

Здесь удобно понятие аффорданса — возможности действия, которую среда предлагает конкретному существу. Гарри Хефт применил его к детской среде и предложил описывать пространство не через то, как оно выглядит, а через то, что в нём можно сделать (Хефт, 1988). Бревно — не просто бревно, а «можно пройти по нему», «можно сесть», «можно спрятаться за ним». Для проектной культуры отсюда следует неприятный вывод. Пространство, полностью определённое проектом, аффордансов почти не имеет. Горка предлагает съехать с горки. Ровный газон с табличкой не предлагает ничего.

Однажды мы проектировали спортивную зону для приюта при монастыре: игровой зал пятьдесят метров, своды, роспись, рояль — и просматривается насквозь во всех направлениях. Дети спят в общих спальнях и в игровом зале спрятаться негде, а половина детских игр начинается с того, чтобы уединиться, например, для игры в домик. Возникла идея использовать спортивный комплекс (который планировался частично в сводчатых нишах), в том числе как игровую зону, где дети смогут разделяться и играть по одному-двое-трое. Как решали — в отдельном кейсе.

1.7. Риск и испытание себя

Эта потребность вызывает у взрослого наибольшее сопротивление: ребёнку необходимо пугаться и справляться. Эллен Сандсетер, наблюдавшая свободную игру норвежских дошкольников, выделила шесть категорий рискованной игры: большая высота, высокая скорость, опасные инструменты, близость опасных стихий, возня и борьба, и возможность потеряться, исчезнуть из виду (Сандсетер, 2007). Общее у всех шести одно: ребёнок переживает страх и удовольствие одновременно, и именно это сочетание он ищет. Не вопреки страху, а вместе с ним.

Риск — не то же самое, что опасность. Разница в цене ошибки. Позитивный риск реален, но его цена ограничена и предсказуема: сорвался с полутора метров — ушибся; ошибся у костра — обжёгся. Негативный риск даёт цену, которую ребёнок оплатить не может. Подробно мы разбирали это в статье о даче и статье о скалолазных сборах. Задача взрослого — не убрать риск, а выбрать, какой предложить. Если позитивного нет, ребёнок находит негативный: драйв никуда не денется, он просто перетекает туда, где цена настоящая.

Здесь же рушится убеждение, на котором держится половина решений по детской безопасности. Считается, что страх высоты у ребёнка врождённый. Полвека эту идею подпирал знаменитый эксперимент с визуальным обрывом (Гибсон и Уолк, 1960), но последующие работы, прежде всего Карен Адольф, вывод опровергли. У края младенцы не проявляют страха: они свешиваются, тянут руку в пустоту, ощупывают край руками и ногами. Осторожность на высоте — выученный навык, причём выучивается он заново для каждого нового способа передвижения. Опытный ползунок откажется сползать с крутого склона, а тот же ребёнок, едва научившийся ходить, шагнёт с него и упадёт. Значит, ребёнок, которого уберегли от высоты, не становится осторожнее. Он остаётся некалиброванным — и встретит эту высоту позже, без наработанной меры.

И вот доказательные данные для тех, кто отвечает за площадку и боится ответственности. Систематический обзор Бруссони с коллегами (2015), сведший двадцать одно исследование, показал: рискованная игра на улице связана с более высокой физической активностью и лучшим социальным здоровьем — и не повышает серьёзный травматизм. Синяки и ссадины — да. Рост тяжёлых травм — нет. Стерильная безопасность площадки покупается не снижением травм, а потерей развития. Об этом же, за двадцать лет до появления термина позитивного риска, писала Дольто. Изгоняя из детских игр естественные, оправданные самим занятием опасности — через избыточную страховку и выхолощенные игрушки, — взрослые лишают ребёнка вкуса к жизни и толкают его к риску бессмысленному, ничем не оправданному.

Страх — проектируемая величина

На этапе проектирования городской среды управляемый страх можно делать нарочно. Не оставлять как досадный остаток, который не удалось убрать, а закладывать в проект. Посмотрите на вечерний парк. Туман, редкие фонари, утопленные в ступени, ограниченная видимость, тёмная масса зелени, освещённые пятна и провалы между ними. Всё это сделано взрослыми, по чертежу, из соображений эстетики и экономии электричества. А получается среда, которая даёт ребёнку ту дозу жути, за которой он ходит: чуть-чуть страшно, при этом до дома десять минут и родитель рядом. Естественный аналог того, что в терапии тревожных расстройств называют экспозицией, — только не по назначению врача, а по дороге с прогулки.

Город чаще поступает наоборот. Заброшенный каземат заваривают, склон огораживают, воду отделяют забором, а всю территорию заливают ровным светом без единой тени. Ровный свет убирает тайну. Среда становится скучнее, и ребёнок уходит искать своё в местах, за которые никто не отвечает. Так что вопрос к проекту звучит не «как исключить риск», а иначе. Где в этом пространстве ребёнок может испугаться и справиться, заплатив за ошибку синяком? Если ответа нет ни в одной точке, среда стала пустой, а рискованную игру просто вытеснила туда, где за ней никто не смотрит.

И у ровного света есть второе следствие, уже не про интерес, а про физиологию. Город отнял у ребёнка темноту. Вечером, когда света становится меньше, тело начинает вырабатывать мелатонин — гормон, по которому организм понимает, что день кончился. Он запускает засыпание и определяет, насколько глубоким получится сон. Свет эту выработку глушит, и у детей глушит гораздо сильнее, чем у взрослых. В эксперименте с дошкольниками трёх-пяти лет час света перед сном снижал уровень мелатонина на 69–99%. Даже самая слабая освещённость — примерно как от ночника или тусклой лампы — срезала его в среднем на три четверти. И после выключения света он не восстанавливался сразу: у большинства детей оставался ниже половины нормы ещё не меньше 50 минут (Хартштайн с соавторами, 2022).

Вечерний свет отодвигает ребёнку сон и делает его хуже. А час перед сном — это то время, когда за окном горят фонари, а в окне напротив светится вывеска. На уровне города это видно уже в статистике. Исследование на десяти тысячах американских подростков сопоставило спутниковые данные о ночной засветке кварталов с их сном и психическим состоянием: в самых засвеченных подростки ложились в среднем на двадцать девять минут позже и спали на одиннадцать минут меньше, чем в самых тёмных, а расстройства настроения и тревожные расстройства встречались у них чаще (Паксарян с соавторами, 2020).

Сон — не отдельная от нашей темы область. На нём держится всё, о чём шла речь в этой главе: саморегуляция, готовность двигаться, устойчивость к неудаче, желание пробовать ещё раз. Ребёнок, который лёг на полчаса позже из-за фонаря в окне и вывески напротив, назавтра хуже справляется — и на площадке, и в школе. Так что ровный, обильный, круглосуточный свет — это не только скучно. Это ещё и физиологическое вмешательство, за которое никто не отвечает.

1.8. Что мы получили

Семь потребностей: движение как фон, самостоятельность, практическая жизнь, контакт с природными материалами, разновозрастное общение, уединение и своя территория, испытание себя. Это предмет, с которым работает всякий, кто проектирует пространство, где будут дети, независимо от того, знает он об этом или нет. Среда, не отвечающая этим потребностям, не становится нейтральной. Она становится вычитающей.

Ни одна из этих потерь не была чьим-то злым умыслом. Ребёнка возят на машине, потому что так быстрее и безопаснее. Двор огораживают, потому что кто-то за него отвечает. Резиновую крошку вместо коры кладут, потому что она мягкая и легко моется. Свет делают ровным, потому что тёмные углы пугают взрослых. Детей объединяют по году рождения, потому что так их удобней учить. Настоящую работу автоматизируют, да и взрослый сделает её быстрее и аккуратнее. Риск исключают, потому что за травму придётся отвечать. Каждое решение по отдельности разумно. Просто ни одно из них не принималось с оглядкой на ребёнка — не по невниманию, а потому что специфику ребёнка не учитывали. Потребности ребёнка и есть тот предмет, которого не хватило при проектировании городской среды.

Дальше — принцип измерения. Маркетта Кюття оценивает детскую дружественность среды по двум критериям сразу: возможности самостоятельного передвижения и числу реализованных возможностей — тех, которыми ребёнок действительно воспользовался (Кюття, 2004). Между ними работает петля: свобода передвижения позволяет обнаруживать возможности, обнаруженные возможности заставляют двигаться дальше и открывать новые. Вот что проектировщику стоит понимать. Установленный снаряд — только потенциал. Реализованной возможностью он становится тогда, когда ребёнок им воспользовался. При оценке городской среды считать нужно частоту использования применительно к разным возрастам и категориям. И в этой системе координат благоустроенный пустой двор — это среда с нулевым результатом.

Семь потребностей превращаются в семь вопросов, которые можно задать любому проекту. Есть ли здесь место для движения, встроенного в дорогу, а не вынесенного в отведённый час? Может ли ребёнок прийти сюда сам и уйти отсюда сам? Найдётся ли тут работа, которую он сделает всерьёз, а не понарошку? Есть ли под ногами что-то живое? Встретит ли он тут детей другого возраста? Есть ли тут место, где его не видно? И может ли он здесь испугаться и справиться, заплатив за ошибку синяком? Считать надо не сумму, а нули. Каждое «нет» — это потребность, которую ребёнок всё равно понесёт закрывать, только в другое место и на других условиях.

Среда, отнявшая потребность, закрепляет собственный результат. Мы видели это на самостоятельности: если город не даёт радиуса, навык следования не на чем построить, ребёнок не умеет обращаться со свободой, родитель перестаёт её давать. Так же и с риском — убрали позитивный, получили негативный там, где никто не смотрит: вылазки на стройки, прыжки с крыш гаражей. Так же и с движением: не встроили в жизнь, вынесли отдельно, а потом отменили, когда стало сложно возить или пришло время готовиться к экзаменам.

1.9. Аргумент про различие между поколениями

Всё сказанное выше уязвимо для одного аргумента. Список из семи потребностей составлен людьми, чьё детство прошло во дворе. Каждое поколение объявляет своё детство нормой. А дети адаптируются — они всегда адаптировались: к полевым работам, к доходным домам, к интернатам, к войне. Те, кто растёт сейчас, осваивают другое: навигацию в потоке информации, общение на расстоянии, жизнь в символических мирах, которых у нас не было. Может быть, мы прикладываем к ним линейку, которая уже ничего не измеряет. Может быть, семь потребностей — не потребности, а предпочтения и через поколения предпочтения станут другими.

Возражение сильное, и отвечать на него нужно конкретно. Потребности не равны по обязательности, и мы скажем прямо, какова цена отказа от них.
Две из семи не обсуждаются, потому что не относятся к культуре, а относятся к телу. Движение строит вестибулярную и проприоцептивную системы — это созревание нервной ткани, а не привычка эпохи, и ребёнок, который не двигался, не приобретает взамен ничего. Контакт с природными микробами настраивает иммунитет, и это показано не наблюдением и не статистическими расчётами, а плацебо-контролируемым экспериментом. Сюда же примыкает свет: мелатонин у ребёнка подавляется вечерним освещением независимо от того, что он думает о своём детстве. Иммунная система и эпифиз не знают, какой сейчас век. Здесь адаптации не будет — будет диагноз.

Четыре потребности — самостоятельность, практическая жизнь, разновозрастное общение и риск — устроены иначе. Они про формирование способностей, и тут возражение имеет вес: способности пластичны, и человек, лишённый одних, наращивает другие. Но и здесь у нас измеренные потери. Меньше неструктурированного времени — хуже самонаправляемые исполнительные функции. Экран, вытеснивший игру со сверстниками, даёт задержки развития именно через эту утраченную игру. Ребёнок, которого уберегли от высоты, не становится осторожнее — он остаётся некалиброванным. Это не значит, что взамен не появляется ничего. Это значит, что обмен неравноценен и пока никто не доказал обратного.

И одна потребность — уединение и своя территория — держится у нас слабее прочих: на многолетнем наблюдении за детской субкультурой и на логике аффордансов, а не на измерениях. Мы оставляем её в списке, потому что она воспроизводится в любом поколении и в любой стране, но признаём, что доказательная база здесь другого класса.

Есть и второй ответ, более общий. Возражение молчаливо предполагает, что адаптация бесплатна. Адаптация происходит всегда: ребёнок, не построивший навык следования, адаптируется тем, что перестаёт выходить один. Это тоже адаптация. Организм нашёл какое-то равновесие. Вопрос всегда в цене и в направлении. А главный вопрос — нужно ли растить живых детей — исследованиями не решается вовсе. Это выбор, и каждая семья делает его сама. Мы свой сделали и не считаем нужным его скрывать. Но исследования могут сказать, чего этот выбор стоит и что теряется, если сделать другой.

Для проектировщика, впрочем, есть довод, работающий даже если он с нами не согласен. Дом стоит пятьдесят лет, квартал — сто. Вы строите для детей, которые ещё не родились и для их родителей ваш проект будет данностью. В такой неопределённости проект, оставляющий возможность, всегда дешевле ошибки, чем проект, её исключающий. Двор, где можно пройти насквозь, не мешает тем, кому это не нужно. Двор, из которого нет выхода, не исправить ничем, кроме сноса. Даже если считать семь потребностей преувеличением, сохранять их дешевле, чем позднее что-либо перестраивать.

Дальше мы посмотрим, что делает с каждой из семи потребностей современный город. Механизмов воздействия три: исчезновение двора, возведение оград и заборов (раздробленный город) и климат, который в проекте не учитывают.

Глава 2. Двор

В первой главе мы разложили ребёнка на семь требований к среде. Теперь посмотрим на объект, который отвечал почти на все сразу, — и который сейчас исчезает.

2.1. Двор как институт

Двор не был площадкой. Оборудование в нём часто сводилось к песочнице, качелям и вкопанным покрышкам, а иногда его не было вовсе — и это ничему не мешало. Работало другое. Разновозрастная группа, куда ребёнок входил лет в пять и откуда выходил лет в двенадцать. Своя иерархия, в которой старший отвечал за младшего. Свои места — гаражи, подвалы, чердаки, кусты за трансформаторной будкой. Свои маршруты. И свод правил, которому не учил ни один взрослый: кого принимают в игру, что можно брать без спроса, до какого места считается «наш двор», как разрешается спор. Мария Осорина, изучавшая, как ребёнок осваивает пространство взрослого мира, описывала эту культуру как устойчивую и самовоспроизводящуюся — она передавалась от старших детей к младшим, минуя взрослых полностью.

Проверим двор по семи потребностям первой главы. Движение фоном — да: не в отведённый час, а весь день между делами. Самостоятельность — да, это была его суть. Разновозрастное общение — да, и в единственном доступном ребёнку виде. Уединение — да: подвал, чердак, шалаш, место за гаражами. Собственная территория — да, вплоть до границ, которые дети знали точнее взрослых. Риск и испытание себя — да, от крыши сарая до тарзанки над оврагом. Не закрывал двор только практическую жизнь. Шесть потребностей бесплатно, с минимальным участием взрослых. Потеря двора не компенсируется установкой оборудования, потому что оборудование закрывает одну потребность из шести. Остальные пять исчезают вместе с сообществом.

Вернёмся на одно-два поколения раньше и посмотрим, как это выглядело. Пара домов друг напротив друга, между ними площадка, очень простенькая, никакого огораживания. Компания из пяти-шести девчонок разного возраста, столько же мальчишек, иногда задирающих друг друга, но чаще играющих вместе. Дружба и ссоры — могло достаться и всерьёз. Маленькие братья и сёстры, за которыми надо присматривать и которых не всегда хочется тащить в свою компанию, но приходится. Трубы для выбивания ковров, на которых можно сидеть как на насесте или кувыркаться. Вылазки по соседним дворам. Большая доступная территория квартала — соседская школа с рукоходом, зимой горка с ледянкой или санками, сугробы, в которые можно закапываться. Летом магазин с булочками и ларёк с квасом, прятки, вышибала, ножички, казаки-разбойники, резиночки, классики. Совместные вылазки на запретные объекты — соседская заброшка или стройка. Возможность дождаться друзей из школы, вместе сделать уроки, позвать в гости или на ночёвку, растащить мамин холодильник, чтобы покормить приятелей. На каникулах бесконечное общение — от «у кого посидеть» до приключений на улице. Общие беды и радости. И ни одного взрослого, все работают или заняты. Лена Павлова

2.2. Дворовый спорт

В разговоре о дворе обычно теряется то, что было в нём самым массовым. Дворовый спорт — не секция и не физкультура. Это футбол на пустыре, хоккей в залитой коробке, баскетбол под щитом без сетки, турник и рукоход в соседнем школьном дворе. Никакого тренера, никакого расписания, никаких денег, никакого набора. Разница с секцией в четырёх вещах сразу. Секция сортирует по возрасту — двор перемешивает. Секция работает по расписанию — двор собирается, когда собрались. Секция стоит денег — двор бесплатен. И главное: секция отбирает, а двор принимает. Из секции слабого отчисляют или он уходит сам, потому что устал быть последним. Во дворе слабый нужен: без него не хватает на две команды. Это арифметика игры.

Вот что в отчётах о развитии детского спорта не видно. Секция закрывает потребность в движении у отобранных. Двор закрывал её у всех — и закрывал фоном, а не в отведённый час. Пошёл после школы, поиграл до темноты, вернулся. Никто не считал эти часы, но их хватало. Это отличает дворовый спорт от всего остального. Везде мы говорим об инфраструктуре, которой не построили. Здесь — об инфраструктуре, которую построили и заперли. Турники стоят. Школьные стадионы существуют. Коробку можно залить. Спортзал вечером пустует. Ничего не разрушено — закрыт доступ. Причём закрыт он в ситуации, которая на бумаге выглядит благополучно. В Москве приказ Департамента образования от 28 мая 2012 года прямо обязывает руководителей школ обеспечить доступ жителей на территорию во внеурочное время — до девяти вечера, в каникулы, выходные и праздники, для прогулок и занятий спортом, — и отдельно оговаривает, что ограничивать это право недопустимо. На федеральном уровне с 2015 года действуют методические рекомендации по совместному использованию школьной спортивной инфраструктуры, подтверждённые Минпросвещения и Минспортом в 2021-м.

Но у этих документов есть две особенности. Первая: федеральные рекомендации адресованы организованным группам населения — спортшколам, физкультурно-спортивным клубам по месту жительства. Документ прямо структурирован по типам организаций-пользователей. Компания детей с мячом организованной группой не является и юридического лица не имеет; в этой рамке её нет. Государство открыло школьный стадион — и открыло его только для секции. Сортировка воспроизведена на уровне нормы. Вторая: рекомендации остаются рекомендациями, а решение отнесено к компетенции региона и муниципалитета. Навстречу им идут требования к антитеррористической защищённости, которые рекомендациями не являются, — с категорированием объекта и паспортом безопасности. И школа вправе своим локальным актом установить режим допуска посторонних. У директора с одной стороны необязательный совет, с другой — обязательное требование и личная ответственность. Нетрудно догадаться, что он выбирает.

Практический итог описан в юридической консультации для родителей: если охранник выгоняет детей с поля, надо выяснить, каким локальным актом это регулируется, обратиться к администрации школы, а при неудаче — в прокуратуру, за защитой права ребёнка заниматься физической культурой. Чтобы поиграть в футбол на школьном поле, требуется прокуратура. Никакая компания двенадцатилетних этого пути не пройдёт, и проходить не станет: она просто разделится и пойдет проводить вечер за экранами. Далее мы отдельно напишем про заборы. Дворовый спорт — первый случай, где видно, что забор ставят не для защиты детей. Его ставят потому, что за открытые ворота отвечает конкретный человек, а за пустой стадион не отвечает никто.

2.3. Слишком мало детей — нижний порог двора

Двор — явление пороговое. Он не собирается по одному ребёнку: нужна критическая масса детей, находящихся на улице без взрослых, регулярно и одновременно. Порог посчитан, и довольно давно. В «Языке шаблонов» Кристофера Александера (1977, с. 341) есть шаблон под номером 68, «Связанная игра». Формулировка простая: проложите общую землю, дорожки, сады и мостики так, чтобы группы не менее чем из шестидесяти четырёх домохозяйств были связаны полосой земли, не пересекающей проезжую часть, и установите эту землю как общее игровое пространство для детей этих домохозяйств. Число выведено, а не назначено. Дети составляют примерно четверть населения. В модели Александера дошкольник играет с детьми своего возраста плюс-минус год — то есть примерно с одной шестой всех детей. Чтобы игровая группа завязалась, ребёнку нужно иметь в досягаемости не меньше пяти таких детей. Дальше считается вероятность: чтобы шанс найти пятерых был не ниже девяноста пяти процентов, в досягаемости должно оказаться пятьдесят четыре ребёнка — а это двести шестнадцать человек, или 64 домохозяйства.

Александер специально оговаривает, что кластера из десяти-двенадцати домов недостаточно. Нужны ещё и безопасные связи между кусками общей земли. Доказательная часть здесь по нынешним меркам слабая. Любопытно, что и сам Александер это понимал: в «Языке шаблонов» каждый шаблон помечен уровнем уверенности автора, и «Связанная игра» получила средний. Расчёт предложен как гипотеза, а не как норматив. Но от этого он не портится: он логический и арифметический, и проверить его можно прямо во дворе или посёлке, посчитав живущие там семьи.

Стоит заметить и то, от чего зависит планка возникновения двора. Она стоит не там, где мало людей, а там, где мало детей, готовых играть друг с другом, — а это величина социальная, не физическая. Александеру пришлось закладывать разброс плюс-минус год, и поэтому понадобилось 64 семьи — двести шестнадцать человек. Уберите сортировку по дате в свидетельстве о рождении — и та же компания собирается из пятерых детей от четырёх до двенадцати, то есть с заметно меньшего числа домов. При анализе разного типа поселений видно, что 64 домохозяйства — не норматив, а одна стенка коридора. Александер посчитал нижнюю: меньше — и компания не завязывается. Верхнюю он не считал — в застройке, с которой он работал, её нельзя было перешагнуть. Дома стояли группами, общая земля прирастала вместе с домохозяйствами, и вопрос «а если домохозяйств станет слишком много» не возникал.

Практический вывод получается разный для разных мест. Для коттеджного посёлка, СНТ, деревни, малоэтажного квартала работает именно нижняя стенка, и там считать по Александеру имеет смысл — с поправкой на разновозрастность, которая эту цифру опускает. Для крупного города считать нижнюю стенку бессмысленно: она перекрыта в десятки раз. Там включается верхняя, и устроена она не так, как можно подумать. Двор ломает не просто количество детей. Ломает то, что у Александера стоит в условии и обычно теряется при пересказе: домохозяйства должны быть связаны полосой земли, не пересекающей проезжую часть. Человейник наращивает число домохозяйств и одновременно обнуляет эту полосу.

2.4. Слишком много детей — верхний порог двора

Теперь возьмём современный жилой комплекс на несколько тысяч квартир. Норма Александера перевыполнена в десятки раз. Детей в пределах пешей доступности — тысячи. Двора нет.

Австралийское исследование «Дети вертикальной жизни» (Уитцман и Мизрахи, 2012) опросило детей восьми-двенадцати лет в высотной застройке и разложило их по модели Кюття, о двух осях которой мы говорили в конце первой главы. Устроена модель так. Первая ось — насколько свободно ребёнок передвигается сам. Вторая — сколькими возможностями среды он реально воспользовался. Пересечение даёт четыре типа среды, и Кюття дала им имена. Буллербю — по названию шумной деревушки из книг Астрид Линдгрен: ребёнок и ходит сам, и находит чем заняться, и одно тянет другое. Пустошь — ходить можно, а заняться нечем. Оранжерея — вокруг много интересного, но всё под присмотром и по разрешению. Клетка — ни свободы, ни занятий.

В австралийском исследовании дети из социального жилья попали в «Пустошь»: высокая самостоятельность при бедной и неинтересной среде. Дети из частного — в «Оранжерею»: богатый набор возможностей при низкой самостоятельности. В Буллербю не попал никто. Оттуда же диагноз авторов исследования: современное стратегическое планирование стало почти слепым к детям — кварталы высокой плотности проектируются по существу для бездетных. Механизм известен, и он не в плотности, а в этажности. Дети, живущие на верхних этажах, выходят на улицу реже, и названный барьер — надзор: родители не готовы отпускать вниз одних. С двадцатого этажа ребёнка не видно и не слышно, крикнуть в окно нельзя, спуститься и вернуться самому — предприятие с лифтом и консьержем. Плотность высокая, проницаемость нулевая.

В крупных городах России выросли человейники. В одном таком квартале живёт больше людей, чем в ином райцентре, детей там тысячи — а выйдите во двор в шесть вечера буднего дня и посчитайте, скольких вы увидите. Эти кварталы спроектированы так, будто дети в них не живут. Дворов нет, между домами проезды и парковка. Площадки закатаны в бетон, полосы под деревья минимальные. Газон декоративный: ходить по нему и сидеть на траве нельзя. Детский сад и школа, если они есть, стоят за забором. Посмотрите на это с высоты девяноста пяти сантиметров: ребёнок выходит из подъезда и упирается в машины, за машинами проезд, за проездом газон, по которому нельзя, дальше забор, а единственное разрешённое ему место — площадка размером с две машины, просматриваемая насквозь. И картина на ней всегда одна: дети до трёх с мамами и бабушками, и ни одного ребёнка старше семи. Возраст, в котором ребёнок мог бы выходить сам, из такого двора вычеркнут полностью. Все, кто старше, — по секциям или за экран. Продаются эти кварталы по-разному: одни как семейные, со счастливыми детьми на рендерах, другие как стартовое жильё для одиночек. Детей в итоге там и правда много. Просто каждый за своими дверьми. Вот она, Клетка из модели Кюття, в современном оформлении. Двор закрывал шесть потребностей из семи. Этот не закрывает ни одной — включая движение. Площадки в таких кварталах если и есть, то игровые, а не двигательные: качели, горка, пружинка, рассчитаны на возраст до трёх лет. Ни лазанья, ни балансировки, ни высоты, ни сложных переходов, адаптированных под школьников и подростков. И работает это по расписанию взрослого, который вывел ребёнка на час. В первой главе мы отделили такое от движения как фона жизни — здесь остался только час, и тот не для всех. Лена Павлова

Роттердам. Как худший город страны (Нидерланды) решил проблему достижимости

Роттердам уткнулся в ту же границу и ответил конструктивно. В 2006 году Роттердам получил звание худшего города Нидерландов для того, чтобы растить в нём ребёнка. Город имел для этого все основания: беднейший и самый промышленный в стране, две трети жилья социальное, старое и тесное, а исторический центр, снесённый бомбардировками, отстроили после войны под автомобиль — редкость для голландского города. Семьи, у которых была возможность, уезжали отсюда. Звание послужило хорошим уроком: с него начались изменения.

Роттердам ответил методически. Был разработан норматив — рабочая методика оценки и проектирования районов, создавали его пять лет. Разбирали, как ребёнок развивается и во что играет в разном возрасте, чего он ждёт от улицы и — отдельным исследованием — какими транспортными навыками он владеет в каком возрасте. По формулировке авторов "оживлённая дорога или трамвайная линия — это буквально граница игровой территории ребёнка". Норматив обкатали в девяти районах в 2005–2006 годах, в плотных и в просторных, причём именно там, где в тот момент разрабатывались реальные проекты, чтобы проверить на выполнимость. В октябре 2008 года норматив утвердили.

Устроен он на понятии барьерного квартала. В каждом барьерном квартале площадью больше пятнадцати гектаров должна быть спортивно-игровая площадка не меньше 5000 м². Если квартал меньше пятнадцати гектаров, достаточно одной площадки от 1000 м². У каждой площадки есть зона обслуживания: территория, для которой она считается доступной. Зона достижимости обрывается на барьерах. Норматив выполнен, если зоны обслуживания площадок от 1000 м² накрывают всю жилую застройку квартала. Радиус зоны тем меньше, чем плотнее застройка: для плотной застройки, от 75 квартир на гектар, требование строже. Есть требования к улицам. Тротуар должен быть шириной от трёх до пяти метров минимум с одной стороны, желательно с солнечной. Он считается игровым пространством наравне с площадкой и одновременно служит безопасным маршрутом между ними. Исходная посылка норматива сформулирована однозначно: всё открытое общественное пространство — потенциальная площадка для игры. Не считаются только садовые участки и кладбища — из-за частного характера. Норматив по игровому пространству является обязательным и не может быть игнорирован. Если применить его в полном объеме нельзя, это нужно вынести на Консультативную комиссию по общественному пространству.

В 2010 году норматив вошёл четвёртой частью в документ «Строительные блоки для детского Роттердама». Три остальных блока — жильё, учреждения и безопасные маршруты. Сформулированы условия, при которых квартира считается пригодной для семьи: не меньше 85 м², прямая связь входа с улицей, кладовая, отдельная комната каждому ребёнку, лифт, собственное открытое пространство, куда влезает хотя бы стол, и общая игровая комната внутри многоквартирного дома, если он выше четырёх этажей. Для учреждений: соотношение твёрдого покрытия к зелени на школьном дворе должно быть два к одному. Полосу между входной дверью и улицей — лиминальное пространство — предписано проектировать как отдельный объект, а не как остаток.

Что из этого вышло. В Роттердаме сейчас около 1400 игровых пространств — в несколько раз больше, чем в британском городе того же размера, и пропорционально больше, чем в других голландских городах; команда благоустройства ведёт порядка пятидесяти проектов в год. Улицы, перестроенные под трёхметровый игровой тротуар, потеряли примерно половину парковочных мест. В районе Спанген центральную площадь Беллами­плейн получили, снеся жилой квартал. Бюджет велосипедной инфраструктуры в городе больше автомобильного.

Семьи перестали уезжать из Роттердама, но общественная полемика у проекта тоже существовала. Социолог Маргерит ван ден Берг из Амстердамского университета в 2012 году показала, что у этой политики есть второе дно: город прямо стремился к «замене части нынешнего населения новым, более подходящим поколением», и детская программа была инструментом джентрификации — «детский» на практике означало «для среднего класса». Обвинение серьёзное, и город его оспаривал. В 2018 году исследование Университета Эразма в трёх целевых районах признаков вытеснения не обнаружило: и старожилы, и новосёлы оценили перемены положительно. Сегодня у Роттердама есть проблемы с доступностью жилья, как и у остальных голландских городов, а южная часть города, куда программа не дошла, по комфорту жизни осталась позади.

2.5. Двор как произведение

Двор работал, когда сходились четыре условия: (1) достаточно детей разного возраста, живущих рядом; (2) связная территория, по которой можно перемещаться, не выходя на проезжую часть; (3) свободное время, у всех этих детей совпадающее; (4) разрешение находиться там без взрослого. Это произведение, а не сумма: ноль в любом множителе обнуляет результат. Причём обнуляет тихо — двор остаётся благоустроенным, безопасным и пустым. Множителей четыре, а факторов, которые на них влияют, больше: на один множитель может работать сразу несколько причин, и наоборот — одна причина может бить по двум множителям сразу.

Первый — дети. С ним мы разобрались выше: мало детей — компания не собирается, слишком много и слишком тесно — среда ломается. И там же выяснилось, что нижняя граница зависит не строго от плотности застройки, а от того, ориентируемся ли мы на ровесников или разновозрастных детей.

Второй — территория. Материальная часть важна, и начинать надо с неё. Отделён ли двор от парковки — или, выбегая из подъезда, ребёнок сразу оказывается на проезде. Есть ли там где подвигаться: не малышу и не взрослому, а школьнику и подростку. Есть ли где посидеть и поиграть. Есть ли где уединиться и спрятаться. Можно ли пройти двор насквозь, чтобы радиус ребёнка увеличился, а не упёрся в забор, и чтобы он мог расширяться на соседний двор, когда своего становится мало. Есть ли место развести несколько компаний, если детей в доме живёт слишком много. Это самые простые атрибуты дружественной к детям среды, которую любой город должен нести в себе и в ситуации демографического провала, и в ситуации демографического взрыва. Во многих человейниках этого нет: двора либо нет вовсе, либо он крошечный, либо дом выходит прямо на проезжую часть, либо просматривается насквозь и спрятаться в нём негде.

Третий — свободное время. Здесь давят сразу с двух сторон: сверху расписание, снизу экран. Про расписание есть интересное исследование у Хофферт и Сандберг (2001). Авторы сравнили дневники использования времени американских детей за 1981 и 1997 годы. За шестнадцать лет неструктурированное время на улице сократилось примерно вдвое. Свободная игра у детей шести-восьми лет — на четверть. Время в школе выросло примерно на пятую часть, а время на учебные задания дома — на сто сорок пять процентов. Улицу вытеснили из расписания.

Не менее жёстко изменили поведение детей экраны. В исследовательской литературе это называют гипотезой вытеснения (displacement hypothesis): экран не просто добавляется к жизни ребёнка, он вытесняет другие занятия, занимая их место. Хурвиц с коллегами (2020) проверили её напрямую — собрали дневники использования времени у 198 детей в Бостоне и Мехико. Время, проведённое на улице, оказалось обратно связано с экраном в обоих городах. Ещё точнее механизм показала работа Путник с коллегами (2023) на выборке почти в четыре тысячи детей: у детей от года до трёх экранное время не вытеснило чтение со взрослым, но вытеснило игру с другими детьми — на развитие экран влиял не напрямую, а именно через эту утраченную игру. Ребёнок теряет от экранов даже в том случае, если сам их вообще не использует. Достаточно, чтобы ими пользовались его сверстники: он выйдет во двор и не найдёт там никого. Экран бьёт по третьему множителю у своего владельца и по первому — у всех остальных. Поэтому внутрисемейный запрет экрана недостаточен для возвращения во двор.

Чтобы не было иллюзий, что это данные только зарубежные, приведём российские. Сервис родительского контроля Kids360 измерил экранное время более чем у трёхсот тысяч российских детей семи-тринадцати лет — не по опросу, а по самим устройствам: в учебный период это около пяти часов в день, на каникулах около шести с половиной. А опрос Российской академии образования, охвативший почти четырнадцать тысяч школьников десяти-восемнадцати лет, показал, что почти семьдесят процентов из них отдают экрану от половины до всего своего свободного времени. При такой дозе вытеснение считается арифметически. Сон девять-десять часов. Школа с дорогой и уроками — семь-восемь. Еда, сборы, дорога — полтора. Экран — пять. Сутки закрылись. Часа, чтобы выйти во двор, в этом бюджете нет. Подробно мы пишем об этом в статье про экраны.

Четвёртый — разрешение. Этот множитель не измеряется ни метрами, ни часами: он держится на родительском решении и на том, что считает нормальным окружение. С этой цифры мы начали статью: доля семи-восьмилетних, ходивших в школу без взрослых, упала за двадцать лет до девяти процентов (Хиллман, Адамс и Уайтлегг, 1990). Высотка добавляет своё, и мы видели это разделом раньше: когда ребёнка не видно и не окликнуть, отпустить его становится решением, а не привычкой. А дальше включается замкнутая петля: там, где нет радиуса, не строится навык следования, и родитель, глядя на неумелого ребёнка, справедливо решает не отпускать. Что думают об этом сами взрослые, мы разберём в конце этой главы.

Теперь видно, как четыре множителя делятся между теми, кто за них отвечает. Первые два — детей и территорию — задают градостроительная политика и проект. Без них не начнётся ничего: сколько семей с детьми окажется рядом и будет ли им где сойтись, решается на бумаге задолго до новосёлов. Вторые два — время и разрешение — задаёт уклад, и он лежит за пределами чертежа. Это не значит, что на них нельзя повлиять проектом. Это значит, что влиять придётся косвенно, и как именно — разговор далее.

Модель готова, и её стоит проверить на месте, где ни один множитель не обнулён. Такие места есть, и мы в них живём. Мы жили в Москве в 2017 году, когда началась программа массовой реновации. К тому моменту я предельно устала от социальной изоляции мамы с маленьким ребёнком. Москва — прекрасный город, чтобы работать, но мало комфортный, чтобы растить детей. Путь в бассейн занимал половину дня, полтора часа в одну сторону, а мы занимались ранним плаванием. Прогулки на типовых площадках вызывали уныние. Круга общения в ближних домах не сложилось: друзей много, но все далеко, общение только по выходным. Реновация отпугнула окончательно, причём дело было даже не в нашем доме, а в том, как начал меняться весь Нагатинский Затон. Мы проехали юг России в поисках альтернативы и выбрали Геленджик. Что получилось. Дом малоэтажный, шесть этажей, двор полтора гектара без машин, старые сосны, большая площадка. Пятнадцать километров набережной без машин, рядом парки, один переходит в лес, в пешей доступности тропы в горы — хватает места и для уединения, и для материалов, и для стихий. Гулять можно круглый год. Школьника можно отпустить одного: во двор, в парк, на набережную, на занятия, в магазин, а на велосипеде он добирается в любую часть города. Компания сложилась пёстрая, разница в восемь лет, сейчас им от семи до четырнадцати, и держится она уже больше пяти лет. Друзей получили и мы, и это оказалось не менее важно. Здесь сошлись все четыре множителя, включая третий: расписание у нас плотное, но извоз относительно Москвы компактный, и свободное время у детей остаётся. Свою цену мы заплатили — муж работает две недели через две и ездит между Москвой и Геленджиком. Качество жизни от этого только выиграло.

Единственное ли это место в стране? Конечно нет. Тот же контекст у нас летом на даче: СНТ в Московской области, сотня участков, небольшой, но стабильный круг детей. И это как раз показывает, чего требует второй множитель. Не благоустройства, а связности: лес, поле, пруд и соседние деревни связаны между собой и проходимы, а больше ничего и не нужно. Благоустроенный двор, из которого никуда не выйти, этому требованию не отвечает, а неблагоустроенное СНТ — отвечает, если есть участки, которые не огорожены глухими заборами и доступны компании детей.

Одновременно с нами из Москвы уехала семья наших друзей — в родовое поместье в Ярославской области. Построили дом, перевели работу на удалённую, детей учат в семейной школе. Радиус их детей — десяток километров ежедневных перемещений по поселению; они в прекрасной физической форме, автономные, творческие, много играют и прекрасно учатся. В родовых поселениях вообще нет заборов, между поместьями там — проницаемые живые изгороди, разделяющие участки. Двора в физическом смысле там нет: он распределён по огромной территории между участками, плотность детей низкая, но они друг друга находят. Это тот случай, о котором шла речь у Александера: там, где детей мало, диапазон возрастов расширяется сам, и нижняя граница опускается. 64 домохозяйства нужны городу, где детей рассортировали. Поселению нужно меньше, здесь младшие дети быстро подхватывают и включаются в игры старших. Это самые самостоятельные дети из тех, кого мы знаем. Своя цена есть и здесь: семейная школа вместо обычной и дальний извоз на всё, что за пределами поселения, жесткая привязка к удалённой работе у родителей, а на удалённую работу сегодня есть добро, а завтра может не быть. Но и они спустя годы считают свой выбор верным. Лена Павлова

Между набережной у моря и родовым поместьем нет ничего общего физически. Общее у них другое — те же четыре множителя, ни один из которых не обнулён. Буллербю из модели Кюття оказывается не типом поселения, а набором условий, и держится он в небольших городах, в деревнях старого типа, в СНТ, в родовых поселениях — везде, где осознанным семьям удаётся объединиться, а традиционным — сохранить уклад. Но вот что важно для этой статьи. Обе семьи получили Буллербю не потому, что кто-то его спроектировал, а потому, что они уехали. Сегодня в России двор добывается переездом. Можно ли собрать его на месте, давайте обсуждать.

2.6. Когда двор исчезает разом

Обычно двор истончается годами. Но есть случай, когда он исчезает за один переезд. Международная литература описывает это давно, и опорное понятие здесь — социальный капитал. Коулман (1988), вводя это понятие, разбирал отсев из старшей школы и обнаружил, что частота переездов семьи оказалась одним из самых сильных предикторов: «в семьях, которые часто переезжали, социальные отношения, составляющие социальный капитал, разрываются при каждом переезде». Связи привязаны к конкретным людям и конкретному месту. Вместе с мебелью они не переезжают — они исчезают.

Это подтверждают многочисленные исследования. Систематический обзор Джеллимена и Спенсера (2008) свёл работы о влиянии детских переездов на здоровье, а мета-анализ Симсека, Косты и де Валк (2021) обобщил уже 64 исследования и 844 оценки эффекта за тридцать лет. Связь переездов с ухудшением показателей есть, по силе она от малой до средней, и зависит от двух вещей — сколько было переездов и в каком возрасте. Переезды в подростковом возрасте даются тяжелее, чем в первое десятилетие жизни; три и более переезда работают тяжелее, чем один. Голландское лонгитюдное исследование Хенкелс, Стивенс и де Валк (2024) добавило деталь: значимо не только то, что переезд был, но и то, как подросток его пережил — те, для кого переезд был неприятным, показывали худшую динамику годы спустя.

За годы проекта мы работали с самыми разными семьями и много — по Москве, так что с человейниками столкнулись изнутри, в том числе с теми, что продаются как элитные. За респектабельным фасадом часто обнаруживается двойное дно. Башни связаны под землёй лабиринтом инфраструктуры: всё по пропускам, не везде пройдёшь, указателей мало, заблудиться легко. Там и взрослому не по себе, ребёнка туда не отпустит никто. Разгрузочных мест на дом обычно два, и одно, как правило, занято крупным супермаркетом. Во второе бывает очередь на несколько часов — просто чтобы привезти мебель. Отсюда внутри заводятся паразитические сервисы вроде платных грузчиков с тележками, нужных только потому, что у подъезда не припарковаться. А если дом стоит между двумя шоссе, гостевую парковку ещё и ограничивают по часам. Из всего этого следует вещь, которую редко замечают: формат «заскочить на минутку и уехать» становится невозможен. Визит перестаёт быть лёгким — а лёгкие визиты и есть ткань дружбы. Остаются только запланированные, а их в разы меньше. Подземный мир обслуживает отдельная рабочая популяция, которая с жильцами верхних этажей не пересекается вообще: два населения в одном доме, разведённые по этажам и по времени суток, причём разведены они не стечением обстоятельств, а планировкой. Детская площадка? Там не бывает ни движения, ни жизни. Дом заточен под один сценарий: вышел из квартиры, сел в машину, уехал. Соседей здесь знают редко, и анонимность большого города усугубляется текучкой — значительная часть квартир сдаётся, жильцы меняются. Средний класс уезжает из таких кварталов при первой возможности. В маленьком городе работает репутация, потому что все на виду; здесь не работает ничего, потому что не на виду никто. Внутри всё это смахивает на общежитие: длинные коридоры, много одинаковых дверей с номерами, вид этих дверей определила управляющая компания. В деревне человек всегда стремился свой дом отметить — покрасить фасад, сделать наличники, посадить палисадник. Здесь эта потребность просто убита: присваивать нечего. Роттердам, о котором шла речь выше, вписал межквартирное пространство подъезда в проект отдельным пунктом. У нас оно ничьё. Александр Чистов

Программы массового расселения добавляют к этому два обстоятельства, которых в тех исследованиях нет. Переезжает не семья, а дом целиком. При обычном переезде ребёнок теряет свой двор, но двор остаётся на месте, и туда может войти новенький. При расселении двор перестаёт существовать: соседи разъезжаются по разным адресам, компания исчезает физически. И переезд идёт из среды, где двор работал, в среду, где он не работает по существу. Пятиэтажка — низкая этажность, проницаемый двор, ребёнка видно из окна. Новый квартал — высотка, парковка, шлагбаум, площадка, на которой одни малыши. Теряется и старый социальный капитал, и физическая возможность построить новый. Исследований о том, что это делает с детьми, мы не нашли — ни российских, ни зарубежных. Российская социология расселения занята информационной прозрачностью и доверием к властям; детей в ней нет.

2.7. Куда смотрят взрослые

Осталось посмотреть, что об этом думают родители. По опросу ВЦИОМ 2022 года главной опасностью для детей россияне называют погружение в гаджеты — 57%. По опросу того же центра 2023 года среди дефицитов современного детства свободу и самостоятельность назвали всего 6%. Про экран взрослые правы: он действительно поглощает время. Но они не осознают, откуда было взято это время. Похититель опознан, пропажа — нет.

Теперь посмотрим не на то, что взрослые говорят, а на то, что они делают. В мае 2026 года девелоперская группа «КОРТРОС» опросила больше тысячи россиян: в каком возрасте вы впервые отпустили ребёнка гулять во двор одного и что на это повлияло. Опрос не академический, но показателен уже сам факт, что такой вопрос задаёт застройщик. Ответы: 27% отпускают детей одних во двор в семь-восемь лет, 31% — в девять-десять, 18% — в одиннадцать-двенадцать, а 24% ждут тринадцати лет и старше. Речь, напомним, о собственном дворе.

Для сравнения — не строгого, опросы разные, а для масштаба. Международное исследование Policy Studies Institute (Шоу и коллеги, 2015) охватило восемнадцать тысяч детей семи-пятнадцати лет в шестнадцати странах. Первое место с большим отрывом заняла Финляндия: там к семи годам большинство детей самостоятельно ходят и ездят на велосипеде в пределах пешей доступности, к восьми — сами переходят главные дороги, сами возвращаются из школы и выходят на улицу в темноте, к девяти — ездят на велосипеде по главным дорогам, к десяти — пользуются городским автобусом. Восемь лет против тринадцати. Любопытная деталь: финскую часть этого исследования делала Маркетта Кюття — та самая, чьей моделью мы пользуемся в этой статье. Буллербю описан не отвлечённо. Он описан изнутри страны, где он есть.

Но самое интересное в российском опросе — не возраст, а то, чем родители заменили двор. Отвечая, что именно влияет на решение отпустить, они назвали: возраст и самостоятельность самого ребёнка — 30%, безопасность района — 20%, инфраструктура двора и отсутствие проезжей части — 18%, наличие телефона или часов с GPS — 13%, знакомые соседи и «свой круг» — 11%, видеонаблюдение — 8%. Сложим. Техника слежения — GPS и камеры — набирает 21%. Знакомые соседи — 11%, ровно вдвое меньше. Первый множитель, ради которого двор вообще существовал, взрослые ценят вдвое ниже, чем возможность видеть точку на карте. И половина родителей даёт ребёнку на прогулку смартфон, а 46% держат с ним связь постоянно. Ребёнок выходит во двор, но не остаётся один: он выходит на поводке из связи и имеет возможность пристроиться и посидеть в ленте рядом с песочницей. Разрешение выдано наполовину.

Есть еще одна цифра, к которой мы вернёмся в дальнейшем. 56% родителей сказали, что закрытый двор позволил бы им отпустить ребёнка раньше (помним, что вопрос задает девелоперская компания, которая закрытые дворы строит и продает). Забор действительно выдаёт разрешение, то есть чинит четвёртый множитель. Беда в том, что чинит он его за счёт второго (территория) и теряет первый (дети). Забор отрезает двор от остального города, обнуляет сквозной проход и сжимает радиус ребёнка до одного огороженного гектара. Одно лечится, другое ломается, и семья узнаёт об этом последней.

Отсюда же объяснение, почему не срабатывает запрет экрана. Запрет освобождает часы — и они возвращаются в расписание, потому что двора, куда их можно было бы потратить, уже нет, разрешения выйти нет, и других детей, которые окажутся там в этот час, тоже нет.

Итак, двор не был площадкой — он был институтом и закрывал шесть потребностей из семи бесплатно и почти без взрослых. Держался он на четырёх условиях сразу, и достаточно обнулить любое, чтобы он перестал работать, оставшись при этом благоустроенным и безопасным. Снизу двор не собирается, если детей рядом слишком мало. Сверху он не собирается даже при тысячах детей, если территория разрезана и идти по ней некуда. Расписание и экран забирают время, высотность и родительская тревога забирают разрешение, а то, что построено и стоит запертым, не работает совсем.

Взрослые не отказываются от двора — они его не видят. 56% родителей, попросивших закрытый двор, хотят того же, чего хотим мы: отпустить ребёнка одного. Просто просят они решение, которое чинит четвертый множитель за счёт второго. Дальше — инфраструктурные и юридические ограничения, которые забирают у детей то, что осталось. Забор — самый популярный способ решить задачу некорректно. Закон появился на школьном стадионе, который стоит пустым, потому что за открытые ворота отвечает конкретный человек, а за пустые — никто. И добавим сюда еще календарь (климат), мы еще не говорили про него, а холодно в России половину года. Забор и закон город поставил сам. Календарь он не создавал — но проектирует дома так, как будто длинной зимы не существует.

Глава 3. Забор и закон

3.1. Чего на самом деле просят родители

Треть россиян называет закрытый двор-парк самым привлекательным трендом новостроек. В высокобюджетном сегменте закрытого двора хотят три четверти покупателей. Но между спросом и забором стоит промежуточное звено. Формально земельный участок под многоквартирным домом — общее имущество собственников, и решение о его использовании принимается квалифицированным большинством. На практике в новостройке забор обычно появляется раньше жильцов: квартал сдаётся огороженным, и покупатель выбирает квартиру в доме, имеющем закрытый или открытый периметр. За решением огородиться лежит определенная потребность определенных людей. Это интересный психологический и юридический феномен и с ним хочется разобраться подробнее.

За просьбой о закрытом дворе стоят две вещи. Первая — чтобы во дворе не было машин. Это не прихоть: в прошлой главе мы видели, во что упирается ребёнок, выходя из подъезда, — в припаркованный автомобиль, а за ним проезд. Вторая — чтобы вокруг были свои. Не охрана и не камеры, а понятное окружение, в котором чужой заметен. Это то самое, что Джейн Джекобс называла глазами улицы: безопасность как побочный продукт живого соседства. Обе просьбы разумны. Забор не выполняет ни одну. Машины он не убирает — они остаются внутри, на дворовой парковке или на выезде из подземного паркинга через тот же двор. Забор убирает не автомобили, а посторонних пешеходов.

«Своих» забор автоматически не создаёт. Значительная часть квартир в новом квартале сдаётся, состав жильцов меняется, соседей не знают, а репутация — механизм, работающий там, где все на виду, — не складывается. Периметр очерчивает территорию, но не производит сообщества. Внутри оказываются не свои, а просто те, у кого есть ключ.

Зато забор отлично решает третью задачу, которую никто из родителей не заказывал: он делает территорию управляемой. Огороженный участок проще убирать, охранять, обслуживать и за него проще отвечать. И это, а не родительская просьба, чаще всего и есть настоящая причина, по которой появляется огораживание. Выгодополучатель - управляющая компания, а механизм этой выгоды как в анекдоте про уборщицу в театре, которая ворчит: "Ходят тут всякие, мешают работать". И к этому мы вернёмся в разговоре про ответственность. Получается обмен, о котором покупателю не сообщают. Он просил две вещи, получил третью, а заплатит четвёртой (и эту цену ему не сообщают).

3.2. Тупик работает, но это не забор

Замкнутость улицы детям действительно помогает. Австралийское исследование Вейтч, Салмон и Болла (2010) разбирало, от чего зависит, играет ли ребёнок на собственной улице. Жизнь на улице без сквозного проезда в будни повышала шансы на то, что на ней будут играть дети почти в 4 раза.

Но в той же работе есть еще несколько интересных цифр. Авторы проверяли разные городские условия и считали шанс встретить там играющего ребенка. Улица без сквозного проезда давала шанс выше примерно в четыре раза по сравнению с обычной улицей. Много друзей поблизости — примерно втрое. А выше всего — там, где родители считали, что играть на улице безопасно. Это оказался самым сильным признаком во всём исследовании, сильнее любой особенности застройки. Оценки грубые, разброс у них большой. Но порядок виден отчётливо: родительское разрешение весит даже больше планировки. Это наш четвёртый множитель против второго, измеренные в одном исследовании. Но вот что интересно. Сколько минут в день ребёнок двигался, от места игры не зависело: те, кто часто играл на своей улице, и те, кто играл где-то ещё, набирали одинаково. Тупик определял, где ребёнок играет, а не сколько он двигается.

Что такое замкнутая улица? Тупик — не ослабленный забор. Это другой инструмент, и стоит разобраться, какой именно. У тупика три свойства сразу. Машин мало, ехать через него некуда. Границы понятны: вход один, и видно, кто в него зашёл. И при этом вход открыт — никого не отсекают. Получается кусок города, обозначенный, но не запертый. В первой главе мы называли эту потребность уединением на своей территории: не спрятаться, а назначить кусок мира своим, обустроить его и защищать. Тупик подходит под неё точно. Сквозная улица — коридор, по ней идут мимо. Тупик — пункт назначения, сюда приходят к тебе.

Конечно, Вейтч с коллегами измеряли частоту игры на своей улице, а не чувство территории. Связь между одним и другим — наше объяснение. Но оно позволяет понять их цифры лучше, чем ссылка на трафик: тихих улиц в городе много, а играть дети любят именно в тупиках. Теперь видно, чем забор отличается от тупика и почему он не наследует его эффекта. Забор тоже обозначает территорию — но присвоить (в смысле аффордансов) эту территорию нельзя. Для этого нужно допустить употребление, автором не предусмотренное. Двор за забором расписан: площадка здесь, газон там, по газону ходить нельзя, за порядок отвечает управляющая компания. Тупик никто не проектировал как детское место. Он остался сам собой, поэтому дети могут назначить его своим.

3.3. Барьер против машин и барьер против людей

Что бывает, если развести эти две вещи и убрать машины, не запирая пространство, — посчитано. Барселона перекроила сетку кварталов, выведя транзитный транспорт с внутренних улиц и не поставив ни одного ограждения: улицы остались проходимыми для пешеходов насквозь. В итоге внутри кварталов упало движение и использование автомобилей, в воздухе снизился диоксид азота и дневной шум. На любую попытку убрать машины обычно возражают: трафик ведь просто уедет на соседние улицы. Барселона показала иное. Трафик уехал на улицы из жилых кварталов. Решение сработало в системе.

У этого решения есть временна́я версия, и она старше. К концу двадцатых годов двадцатого века английская улица оставалась местом, где дети играли столетиями, но по ней уже ездили автомобили. Вместо того чтобы окончательно уступить её машине, парламент в 1938 году принял Закон об уличных детских площадках, разрешив муниципалитетам объявлять «подходящие улицы в подходящее время» детской площадкой. Формулировка дожила до наших дней: сегодня это статья 29 Закона о регулировании дорожного движения 1984 года. И следующим пунктом стоит то, что делает норму рабочей: распоряжение обязано предусматривать разумный доступ к зданиям на этой улице и рядом с ней. Жильцы въезжают и выезжают. Отрезан транзит.

Вот здесь и видно отличие от забора, и оно исчерпывающее. Забор отсекает пешехода и оставляет машину — та по-прежнему въезжает во двор, паркуется и выезжает через него же. Перекрытие отсекает машину и оставляет пешехода, любого, включая чужого. Один и тот же жест — поставить преграду — направлен в противоположные стороны. Что это даёт, померили не в Британии, а в бельгийском Генте на такой же практике: у детей с улиц, закрывавшихся для игры, умеренная и интенсивная нагрузка выросла, у контрольной группы за тот же период снизилась, и эффект сохранился при пересчёте на сутки целиком (Д'Хазе с соавторами, 2015). Как эта практика живёт дальше и как распространяется — в пятой главе.

3.4. Сколько стоит забор и кто эту цену платит

Итак, в Англии ставят заборы от машин. У нас — от людей. Каждое ограждение превращает прямую дорогу в обход. По отдельности это выглядит мелочью: двести метров вдоль решётки, потом поворот. Но обход стоит разным людям очень разного, и есть порог, за которым он перестаёт быть неудобством и становится непроходимостью. Такой порог измерен.

Работы Горака с коллегами (2022, 2026) на материале двух чешских городов считала, как барьеры в пешеходной среде влияют на доступность магазинов: строились варианты пешеходной сети с разными препятствиями, и для каждого жилища считалось, до чего можно дойти в радиусе четырёхсот, восьмисот и тысячи двухсот метров. При учёте всех барьеров пешеходная доступность магазинов падала в диапазоне 40-70% процентов, а до 37% процентов жителей полностью теряют возможность дойти до магазина пешком, и это чувствительно для всех людей с ограничением подвижности. В этой работе барьерами были ступени, крутые уклоны и узкие тротуары, а не заборы. Прямого замера «забор против пешехода» она не даёт. Но она доказывает принцип: обход ложится на слабого непропорционально, и порог полной недоступности наступает гораздо раньше, чем кажется здоровому человеку, который этот обход проектировал.

Однажды нам пришлось пожить в курортном городе в жилом доме, который продавался как "200 метров до моря". Нарядные перетяжки о продаже квартир в этом доме в то время еще пестрили по всему городу. Туда приехали жить люди со всей страны, много пенсионеров перебравшихся на юг из Сибири и Крайнего Севера. А также — мамы с колясками и с маленькими детьми. Их ежедневным моционом была прогулка на море — в любой сезон, летом и зимой, почти в любую погоду люди могли быстро дойти до пляжей по старой трапе, идущей через пустырь. Беда пришла неожиданно и через несколько лет собственник смежного здания и этой территории огородил и свою границу с домом. Закрытым оказался и старый проход к морю через пустыри. Обход оказался намного длиннее - с 200 до примерно 800 метров (по жаре и вдоль забора). Жители ничего не смогли с этим сделать - юридического механизма оспорить решение соседа не было. Ожидания людей были обмануты и это во время, когда кое-где по городу все еще висели старые перетяжки и поддразнивали их. Но интересно, кто пострадал больше других. Молодые и здоровые семьи не были в восторге, но удлинили свои прогулки. А вот бабушкам и мамам с малышами до моря пешком стало трудно идти. Одна из пожилых женщин, живущих в этом доме так и сказала: "Раньше я могла гулять до моря, а теперь больше не могу туда дойти". Что в таких решениях удивляет - это неравноценная цена для одних и других и то, что нет механизмов регуляции исторически сложившихся пешеходных путей. Лена Павлова

Для ребёнка обход работает так же, только называется иначе. В первой главе мы говорили, что радиус самостоятельных перемещений — не расстояние по карте, а расстояние, которое ребёнку разрешено и по силам пройти. Забор не сокращает карту. Он растягивает путь, и то, что вчера было в десяти минутах, оказывается в двадцати. А дальше решает уже не ребёнок, а взрослый: двадцать минут мимо глухого ограждения вдоль проезжей части — не та дорога, на которую отпускают семилетнего. Внутри же своих границ забор чинит четвёртый множитель (разрешение) за счёт второго (территория). Разрешение внутри периметра он действительно выдаёт, но выдаёт вместе с новой границей, за которой разрешение кончается. И проходит эта граница гораздо ближе к подъезду, чем прежняя, ведь она не выпускает ребёнка в город.

3.5. Почему забор появляется там, где его никто не просил

В разделе про дворовый спорт мы наткнулись на распространенный механизм. Школьный стадион стоит пустым не потому, что кто-то против детей. Он стоит пустым потому, что за открытые ворота отвечает конкретный человек с фамилией, а за пустую площадку не отвечает никто. Ответственность распределена несимметрично: у открытости есть адресат, у пустоты адресата нет. С двором то же самое, только больше заинтересованных лиц.

Застройщик сдаёт квартал и хочет сдать его в состоянии, к которому не будет вопросов. Огороженный периметр — зона его ответственности. Организация, обслуживающая территорию, отвечает за уборку, освещение, вывоз мусора и сохранность оборудования. Закрытая территория обслуживается дешевле и предсказуемее: меньше мусора, меньше поломок, меньше спорных случаев. Охрана отвечает за происшествия. Любой открытый проход — это входящий поток, который нельзя контролировать, и, значит, риск, за который придётся отвечать. И ни одна из этих ролей не отвечает за то, чтобы ребёнок мог пройти через двор насквозь и дойти до друга. Такой роли в управляющей компании просто не существует.

3.6. Что видно на карте

Систематических российских замеров детской доступности мы не нашли, поэтому сделали свой. Метод простой и воспроизводимый: по данным OpenStreetMap строится пешеходный граф вокруг квартала, и от сорока разных точек считается кратчайший путь до ближайшей школы, площадки, парка и магазина. Для замера мы взяли пять московских территорий — Нагатинский Затон, Зиларт, Символ, Раменки и Хамовники. Начнём с того, что не зависит ни от каких допущений. Парков в радиусе 900 метров: в Хамовниках — 8, в Затоне — 6, в Раменках — 1, в Символе — 1, в Зиларте — 0. Школ: в Затоне — 10, в Раменках — 9, в Символе — 8, в Хамовниках — 4, в Зиларте — 2. До ближайшей детской площадки: в Раменках 45 метров, в Затоне — 128, в Хамовниках — 152, в Символе — 292, в Зиларте — 655. Самый дальний дом Зиларта отстоит от школы на полтора километра.

При этом маленьких магазинов и лавок в новых кварталах больше, чем в старых, а ближайшая лавка вдвое ближе. Первые этажи работают. Не работает другое. В новый квартал пришла коммерция и не пришло детство. Кофейня есть, пекарня есть, супермаркет есть. Парков крайне мало, школ в 2-5 раз меньше, до площадки — 600 метров. Когда мы стали разбираться с деталями, во что обходится сам забор, выяснилось, что всё решают не только ограды, но и калитки. Установлено их много (2026): в Затоне — 45, в Зиларте — 126, в Раменках — 150, в Символе — 274, в Хамовниках — 548. И почти ни про одну в открытых источниках не сказано, заперта она или открыта. А от этого зависит всё. Мы рассчитали три варианта: все калитки открыты; проход только через ворота на линии ограды, то есть там, где въезжают машины; и всё заперто (проход возможен там, где ограды на карту не нанесены). И вот каков получился медианный путь до школы, метры:

В кварталах старой застройки путь удлиняется незначительно: в Затоне разница тринадцать метров, в Хамовниках шестьдесят шесть. Там дорожки идут насквозь. В Символе достаточно закрыть калитки и оставить одни ворота, чтобы путь до школы удвоился. В Раменках при том же режиме он растёт на 41%, а при полном запирании — на 65%. В Зиларте при полном запирании двадцать четыре дома из двадцати пяти теряют пеший маршрут до школы вовсе — не «дальше», а нет пешего пути. Проходимость квартала определяется не планировкой, не плотностью и не расстоянием, а решением о том, сколько выходов открыто. Один и тот же квартал при открытых калитках — обычный кусок города, при запертых — тупик. Число калиток закладывают с запасом, вероятно по требованиям безопасности, но открыты единицы. Мы встречали кварталы, где на десяток корпусов приходится два выхода.

По умолчанию проход через калитку считается ничтожным. Приложил магнитный ключ, сделал несколько шагов, открыл дверь, прошёл. Но мы люди и пользуемся калиткой в разных ситуациях. Живя в огороженном доме регулярно проходишь через калитку с тяжелыми сумками, с ребёнком на руках, если он уснул в машине и его не хочется будить. Отдельный аттракцион прокатить через калитку коляску. Нужно приложить ключ, успеть открыть калитку, придержать дверку, прокатить коляску. Это удобно делать вдвоем или когда есть, кому помочь. Я видела детей, которые не могли открыть тугую дверку и долбили по ней или перелазили там, где это вовсе не выглядит безопасным (хорошо, если между прутьев, а не сверху, где остриё, а бывало и так). Подвижные шустрые дети норовили перелезть через калитку и открыть её маме, катящей коляску, чтобы она не искала ключ. Да, мы умеем растить адаптивных детей. Но как прокатит через эту калитку человек в инвалидном кресле без сопровождающего — ума не приложить. Видимо будет стоять и ждать, пока кто-то подойдет поможет ему и так 8 раз по пути, если он едет по лабиринту, типа Хамовников. И давайте не думать каково ему будет, если идет дождь. Лена Павлова

Граница, за которой наш метод слеп. Разработав инструмент мы порадовались его практической пользе. Вот, теперь при поиске квартиры можно будет зайти к нам на сайт, забить координаты места и проверить его интеграцию в город — доступность основных мест назначения для взрослых и детей. Но в качестве контрольного мы забили туда известный нам микрорайон Лазурный-2 в Геленджике — благоустроенный квартал из примерно 12 корпусов, про который знаем, что он имеет два общедоступных пешеходных входа (с севера и с юга). На примыкающую восточную и западную территорию, а с запада там — лес, жильцы могут попасть только через обход. В итоге лес под западным окном стоит чистым — там не бывает жителей, выходящих на пикники. Жители ездят в соседний парк Изумрудный (большей частью — на машинах). Интересно, что никакого ограждения по периметру у Лазурного-2 в OpenStreetMap на текущий момент не существует (а микрорайон сдан несколько лет назад). Ограждение не размечено — в некоторых регионах ограждения на карты никто не наносил. Таким образом, полученные нами московские цифры — нижняя оценка: они опираются на размеченные ограды, а ограды ставят быстрее, чем картографы их рисуют. Настоящую цену вы можете узнать своими ногами.

3.7. Город, разобранный на лоскуты

Забор — это не просто длина пути. Это снижение вариативности жизни. Ограда становится критичной там, где нужного объекта нет внутри периметра и приходится выходить наружу, а снаружи стоят такие же периметры.

Школа — цель обязательная. От неё нельзя отказаться и её нельзя заменить. Если школ две на квартал, ребёнок либо идёт километр, либо его везут. "Да, ерунда," — скажете вы. "Раньше дети ходили в школу по 3-4 километра, пусть пройдет километр, хоть прогуляется". Да, это так, раньше дети в школы ходили. По полям. А городской ребёнок пойдет вдоль чужих заборов, проезжих частей и автомобильных дорог. И вот эффект горлышка: периметр производит утренний трафик, от которого он же и огораживается. Машины, выезжающие в восемь утра, попадают не во двор — двор от них закрыт, — а на улицы соседнего района, где стоит школа. И эти улицы встают.

Парк — цель необязательная, и потому исчезает незаметно. Ноль парков означает, что в выходной семья едет в парк соседнего района. Тот парк не рассчитывали на приезжих: не хватает парковки, тесно, газоны вытоптаны. И жители района с парком начинают хотеть того же, чего захотели до них. Забор порождает забор, и распространяется он не модой, а перегрузкой соседа.

Площадка — случай, где детская логика расходится со взрослой. Взрослому альтернативная площадка не нужна вовсе. Ребёнку, которому надоела своя, соседняя — это магнит притяжения и расширение радиуса. И туда он не попадёт: у него нет ключа.

Дальше — то, что не расскажет ни застройщик, ни агент. Обход своего или смежного чужого периметра почти всегда идёт вдоль машин. Периметр обходят по внешней стороне, а внешняя сторона квартала — это проезд или улица. Мы посчитали, сколько метров пути до школы проходит рядом с автомобильным движением. В Символе при открытых проходах 294 метра, при проходе только через ворота — 417. В Раменках 407 против 573 метров. В Затоне 215 метров, без изменений. Запертая калитка не просто удлиняет дорогу. Она переводит ребёнка с дорожки на проезжую часть и оставляет его там в полтора раза дольше. Это и риск, и загазованный воздух, и — возвращаясь к четвёртому множителю — совершенно рациональная причина не отпускать его одного.

Заодно видно, как скудны пешеходные сети вообще: даже при открытых проходах две трети детского пути до школы в четырёх районах из пяти идут по проездам и улицам, а не по дорожкам. Единственное исключение — Хамовники с их проходными дворами и переулками, там проблема не в машинах, а в том, чтобы не потерять ключи от 548 калиток.

Метры не исчерпывают разницы. Обход вдоль ограды и путь через чужой двор равны по длине и не равны ни в чём другом. Дорога через двор насыщена событиями: посчитал ворон, поглазел на чужую игру в футбол, может быть, взяли поиграть в чужую команду, покачался на качелях, пошёл дальше. Вдоль забора нет ничего, кроме забора и машин. Для взрослого это скучный отрезок. Для ребёнка дорога и есть то место, где происходит жизнь.

3.8. То, что теряют жильцы

В коттеджном посёлке или на селе забор отгораживает семью от чужих. В городе он отгораживает жильцов от собственных гостей — и это разные вещи. Загородный дом посещают по договорённости: приехали, позвонили, открыли. Городская квартира живёт коротким визитом. Забежала подруга. Приехал репетитор. Пришёл одноклассник за учебником. Заглянула бабушка, потому что была рядом. Каждый такой визит держится на том, что он дёшев. Как только к нему добавляются пропуск, звонок в приложение, ожидание у калитки и объяснение с охраной, он перестаёт быть лёгким — а лёгкость и была его единственным условием. Остаются визиты запланированные, а их в разы меньше. Это и порождает изоляцию большого города.

Исследования, которое бы это померило, мы не нашли (поиск - социальная изоляция в мегаполисе); говорим как о наблюдении, накопленном за годы работы на разных объектах. Но механизм проверяется на себе: вспомните, к кому вы заходили в прошлом году без предупреждения, и представьте между собой и этим человеком калитку с кодом. Для ребёнка та же арифметика жёстче. Взрослый может договориться, позвонить, дождаться. Ребёнок не звонит заранее — он приходит. Друг, живущий за оградой, перестаёт быть другом, до которого можно дойти, и становится другом, к которому нужно, чтобы отвели.

Говоря в терминологии нашей схемы, забор режет не только территорию. Он режет друзей. Мы считали по Александеру, сколько домохозяйств нужно, чтобы во дворе завязалась компания — около 64 семей, которые знают друг друга и дают выбор в дружбе и общении. Если вы живёте в большом городе, в плотной застройке, проверьте, вы знаете вокруг себя 64 семьи? Среди тех, кто доступен, кто живёт рядом, в своём огороженном пространстве? У той арифметики было молчаливое условие: дети из соседних дворов могут прийти друг к другу. Ровесники ваших детей находятся под теми же ограничениями, что описаны в модели — они могут быть расписаны по занятиям, могут сидеть в экранах. И могут на улицу просто не отпускать. И если в каком-то дворе не хватило ровесников, то идти будет некуда: соседний двор заперт, парка в радиусе девятисот метров нет.

Так получается город, где каждый квартал внутри благоустроен, а ребёнку внутри не нашлось ни компании, ни друзей. Связность — то единственное, что делает из соседних дворов общий мир, — не принадлежит никому. У благоустройства есть заказчик, у охраны есть заказчик, у уборки есть заказчик. У связности заказчика нет, и она исчезает первой.

Помню свой путь из школы домой, иногда — самостоятельно, иногда — с подругой. Дороги было минут на 15-20, но родителей в обед дома не было и я иногда гуляла целый час. Это было сразу — с первых дней первого класса. Пройти нужно было пару жилых кварталов позади школы, потом нужно было подняться в гору по длинной лестнице или напрямую по склону через лесополосу. Это был целый мир — лазить по деревьям, есть рябину. Зимой - скатиться по ледовой горке или раскопать сугроб. На всём пути я пересекала всего пару второстепенных дорог. И приходила в свой двор, а могла по пути еще и зайти к подруге. А можно было пойти в обход, по центральной улице города, зайти в магазин Филетелия и поразглядывать марки. А потом - кружным путём в гору, совсем по другому склону. Это была не просто дорога - это был ряд впечатлений. Как мы сейчас бы сказали - движение, общение, самостоятельность, контакт с природными материалами и даже возможность если не потеряться, то попасть в какую-нибудь историю. Лена Павлова

3.9. Для кого открыт проход. Что говорит закон

До сих пор мы говорили «проход есть» или «прохода нет», как будто это свойство калитки. На самом деле это свойство правового режима, и режимов три:

• Открыто всем — прошёл и прошёл, ничего не спросив и ничего не предъявив.
• Открыто своим — калитка есть, она отпирается ключом, картой, брелоком или через приложение в телефоне.
• Закрыто всем — глухой периметр, вход через будку и вопрос «вы к кому».

Разница между первым и вторым режимом для жильца невелика: он всё равно проходит. Для города она принципиальна. Для города второй режим равен третьему. Ключ есть у жильца — и больше ни у кого. Ни у гостя, ни у соседа из дома напротив, ни у бабушки, приехавшей на полдня, ни у одноклассника, ни у ребёнка из соседнего двора. Квартал, все калитки которого отпираются ключом доступа, на карте будет выглядеть проходимым. Но для города он работает он как сплошная стена — для всех, кроме тех, кто внутри. Читать таблицу предыдущего раздела надо с поправкой: расстояния, которые мы намерили при «всех открытых калитках», ребёнок из этого дома пройдёт. Ребёнок из соседнего — нет. Здесь стоит разобраться, что в российском праве есть и чего нет.

• Право огородить есть. Земельный участок под многоквартирным домом — общее имущество собственников помещений, и решение о его использовании принимается квалифицированным большинством голосов. В Москве порядок установки ограждающих устройств урегулирован отдельно, постановлением городского правительства 2013 года: решение общего собрания, затем согласование с советом депутатов муниципального округа, тридцать дней на рассмотрение.
• Право проезда тоже есть — у специальных служб. Основанием для отказа в согласовании прямо названо необеспечение круглосуточного беспрепятственного проезда пожарной техники, транспорта правоохранительных органов, скорой помощи, служб МЧС, газового хозяйства и коммунальных организаций.
• Права прохода у человека нет. Пешеход в нормативных актах не фигурирует вовсе. Норма защищает проезд машины со спецсигналом и молчит о дороге ребёнка в школу.

Это и есть ответ на вопрос, почему заборы ставят и почему их не сносят: у ограждения есть процедура согласования, у проезда пожарной машины есть защитник, а у сквозного пешеходного прохода нет ни процедуры, ни защитника. Сервитут как инструмент у нас в России не работает. Частный сервитут — право прохода через чужой участок — суд устанавливает только тогда, когда другого доступа не существует. «Так вдвое короче» основанием не является. Публичный сервитут устанавливает орган власти для нужд населения; это административная процедура, а не право, которым может воспользоваться житель соседнего дома, обнаруживший, что дорога в школу удлинилась вдвое.

Следствие из этого положения печально. У города нет механизма потребовать сквозной пешеходный проход. У пожарной машины такой механизм есть. У горожанина — нет. Здесь становится видна настоящая асимметрия, которая сильнее всех наших метров. Решение принимают собственники одного дома — две трети голосов. Последствия достаются всему району: соседям, которые теперь идут в обход, детям из соседних дворов, для которых компания стала недосягаемой, гостям, которые перестали заходить. Ни у кого из них права голоса в этом решении не было и права возразить потом тоже нет.

3.10. Что из этого следует для проекта

Из всего сказанного напрашивается компромисс: огораживайтесь, но оставляйте проходы открытыми. Но в городе это нонсенс. Что вообще делает ограда в городском дворе? Скот, как в деревне, не держит. Машины регулирует не забор, а шлагбаум. Сквозной проезд убирается планировкой. Границу участка обозначает живая изгородь, смена покрытия, бортовой камень. От мусора, вандализма и посторонних, по свидетельству самих жителей закрытых дворов, спасают освещение, камеры и обитаемость двора, а не решётка: через калитку проходят следом за жильцом, а большую часть неприятностей производят свои. Остаётся одна функция, и её ограда выполняет безупречно: не пускать людей. Чужих детей, прохожих, гостей, курьеров, соседей.

Значит, забор с открытыми калитками — декорация, и требовать «огораживайтесь, но не запирайте» бессмысленно. Ограда оправдана там, где без неё задачу не решить. Там, где такой задачи нет, ограды быть не должно. В городском дворе такой задачи нет. Есть задачи про машины, про мусор, про освещение, про то, чтобы малыш не выбежал на проезжую часть, — и каждая решается своим инструментом, точечно и дешевле. Единственное осмысленное ограждение во дворе — вдоль проезжей части, там, где ребёнок может выскочить под колёса. Оно локальное, низкое и никого не запирает.

Но это требование к тому, что ещё не построено. А построенного уже много, и строить продолжают. Поэтому есть второе требование — к периметрам, которые уже построены. И формулировать его надо точно. На каждом участке периметра должен быть пешеходный проход, открытый без ключа, без карты и без охраны, не совмещённый с автомобильным въездом и не запираемый по расписанию. Только в таком виде территория будет работать для города. И проверить это можно только на месте. Не совмещённый с автомобильным въездом — иначе пешеход выходит там, где въезжают машины, и дальше идёт вдоль них: в Символе такой режим добавляет 123 метра ходьбы вдоль потока, в Раменках 166. Не запираемый по расписанию — иначе он не работает вечером, а вечер и есть время, когда ребёнок гуляет. И проход, а не проезд — потому что проезд уже защищён нормой, а проход нет.

Потребовать всего перечисленного сегодня некому. Периметр, сквозь который нельзя пройти без ключа, — это не благоустройство собственного участка, а изъятие куска города, принятое голосами двух третей одного дома. Но инструмента, которым город мог бы это оспорить, не существует. Так что вопрос к покупателю закрытого квартала остаётся личным, а не правовым. Готовы ли вы за свои деньги купить исключение соседей, зная, что вашего ребёнка оно исключит тоже — из соседнего двора, из дружеской компании, из пешеходных прогулок и интересных путей, на которых что-то происходит.

3.11. Откуда возникает право пройти

Возразить на всё сказанное проще всего так: в Англии исторически сложилось пускать людей через частную землю, у нас все иначе. Возражение стоит разобрать, потому что история говорит обратное.

Англия огораживала себя три века. С 1604 по 1914 год парламент принял более пяти тысяч двухсот актов об огораживании, охвативших около шести целых восьми десятых миллиона акров — чуть больше пятой части территории страны. С середины XVIII века огораживание через парламентский акт стало нормой, и большая часть средневековых общинных земель была утрачена. Никакой изначальной культуры открытости там не было и это было законно.

Но в 2000 году тот же парламент принял Закон о сельской местности и путях общего пользования и вернул право пешего прохода по трём с половиной миллионам акров открытых земель — горам, пустошам, вересковым угодьям и общинным землям. Отдельно был закреплён механизм карты общественных путей: тропа, которой пользовались достаточно долго, вносится в реестр и остаётся публичной, даже если земля под ней частная. Через три года Шотландия пошла дальше и Законом о земельной реформе установила общее право доступа почти ко всей земле и внутренним водам — для отдыха, образования и просто чтобы пройти насквозь. То есть страна разгораживала себя триста лет и разгородилась обратно — одним законом.

В Скандинавии обошлось без этого разворота, и причина не в характере народа, а в устройстве собственности. Крупных поместий в Норвегии было мало, в Исландии не было вовсе; земля закреплялась за родом древним правом, которое пережило Средневековье. Феодальная система, существовавшая тогда по всей Европе, туда попросту не дошла. К 1815 году собственниками своей земли были около двух третей норвежских крестьян, к 1860-му — около восьмидесяти пяти процентов. Право общего доступа выросло из времени, когда общая земля была одинаково нужна и безземельным, и хозяевам, и никогда не прерывалось: его лишь оформили — в Норвегии законом 1957 года, в Швеции кодексом 1974-го, а в 1994 году внесли в конституцию. Действующий принцип формулируется просто: что не запрещено, то разрешено, пока не причиняет вреда.

Россия. Наш случай не похож ни на английский, ни на скандинавский, потому что у нас был перерыв. Частной собственности на землю не существовало семьдесят с лишним лет: землю национализировали в 1917 году, а вернулась она в частные руки в девяностые, оборот выстроен Земельным кодексом 2001-го. Страна, три поколения прожившая вообще без частной земли, получив её, стала огораживаться так, как не огораживается ни Англия с её четырёхвековым опытом, ни Скандинавия, где заборов почти нет. В коттеджных посёлках люди живут за глухими стенами в два метра, видя из окна только собственный забор.

Такие заборы часто стоят не только вдоль улицы, но и между соседями. Это не требование правил — правила говорят обратное. Свод правил по планировке садоводческих товариществ рекомендует между соседними участками сетчатое ограждение высотой от 1,2 до 1,8 метра, допускает любые другие проницаемые варианты и полное отсутствие забора; глухое разрешено со стороны улицы. Норма прямо просит не закрываться от соседа. Практика делает наоборот. Дело не в законе и не в климате, а в том, что право, которого долго не было, сначала осваивают буквально. Забор здесь не про безопасность, а про то, что участок наконец мой и граница должна быть видна. Это объяснимо и, вероятно, пройдёт — так же вели себя английские землевладельцы в первые десятилетия огораживания. Эти кадры из поселков показывают, что заборы отнимают у детей радиус самостоятельной прогулки и там, где нет ни высотной застройки, ни трафика, ни дефицита земли.

Право прохода уцелело там, где землю делили поздно и слабо. И его пришлось возвращать законом там, где разделили рано и жёстко. Это — следствие и оно обратимо. У нас не английский случай и не скандинавский: землю разделили недавно, правом прохода никто не занимался. Его просто не завели. Разница между английским лугом и российским посёлком не в заборе. В одном случае у прохода есть имя, реестр и защитник, а в другом нет ничего. У семилетнего человека и его родителей изменить что-либо механизма нет.

Есть, впрочем, и российское исключение, и оно старше английского. Полоса земли вдоль берега — исторически бечевник, от бечевы, каната, которым тянули суда против течения, — со времён империи оставалась в свободном пользовании. Сегодня это статья 6 Водного кодекса: двадцать метров вдоль береговой линии предназначаются для общего пользования, и каждый гражданин вправе пользоваться этой полосой для передвижения и пребывания около неё. Земельный кодекс запрещает её приватизировать, а Верховный Суд в 2026 году подтвердил: земли береговой полосы не могут быть в частной собственности, строения в её границах обладают признаками самовольной постройки, и добросовестность покупателя от изъятия не спасает. То есть для речных и морских городов механизм у нас есть. Он просто узкий: двадцать метров вдоль воды, только пешком. Там, где эта полоса свободна, ребёнок получает то, чего ему не даёт двор, — длинный связный маршрут, по которому можно уйти вперёд и вернуться. Добавим важное. Право — условие необходимое, но не достаточное. В Сочи, Туапсе, Лазаревском действует та же статья Водного кодекса, но по береговой полосе идёт железная дорога, и ходить по факту негде. Это и есть ответ на вопрос, почему связность лучше защищать до застройки, а не после.

3.12. Что закон говорит о ребёнке в городе

В России есть норма, прямо ограничивающая присутствие ребёнка на улице. Федеральный закон об основных гарантиях прав ребёнка не допускает нахождения детей — то есть лиц, не достигших восемнадцати лет — в ночное время в общественных местах без сопровождения взрослых. Общественные места перечислены: улицы, стадионы, парки, скверы, общественный транспорт и прочее. Ночным временем считается промежуток с двадцати двух до шести часов. Регионы вправе корректировать и часы, и возраст: возраст можно снизить, но не более чем на два года — то есть до шестнадцати, — и закон прямо указывает основание для такого снижения: «культурные и иные местные традиции».

Про дневное время федеральный закон не говорит ничего. Но регионы говорят. Например, в Краснодарском крае с 2008 года действует закон, запрещающий самостоятельное нахождение в общественных местах детям до семи лет — круглосуточно. Шестилетний в Краснодарском крае не может законно выйти за хлебом в полдень. И, что заметнее в быту, ребёнок, пошедший в первый класс в неполные семь лет, не имеет права идти домой из школы один. Есть ли такая же норма в других регионах, мы установить не смогли: сводного реестра нет, каждый субъект пишет своё. Так что единого ответа на вопрос «с какого возраста ребёнку можно дойти до магазина» в стране просто не существует.

Что такой запрет означает на практике. Дошкольнику нужно около трёх часов движения в день, и набрать их проще на улице. Пока ребёнок маленький, эти часы обеспечивает мама: она в отпуске по уходу и гуляет сколько нужно. Но годам к пяти мама, как правило, уже работает, ребёнок в саду или у бабушки — и появляются дни, будни и выходные, когда он вполне мог бы выйти во двор, а отпустить его одного нельзя. Значит, три часа прогулок остаются на взрослых, у которых этих часов нет. А ведь пять-семь лет — как раз тот возраст, когда исторически прогулки и общение брал на себя двор. Ребёнка отпускали с другими детьми или со старшими сестрами-братьями, и он входил в дворовую компанию. Это последнее свободное окно: дальше школа и занятия заберут это время у улицы. Привычка гулять закладывается именно здесь, и если её не заложить сейчас, потом будет негде и некогда. Именно таким семьям застройщик и предлагает забор. Причём не для того, чтобы ребёнок не убежал: отпускают как раз тех, кто уже умеет держать дистанцию. Забор нужен для другого — чтобы прогулка стала невидимой. Чтобы никто не спросил, почему шестилетний один. Семья покупает не безопасность, а отсутствие вопросов. Только это самообман, и проверяется он по тексту самого закона. Общественными местами он называет в том числе «территории, прилегающие к жилым домам, включая детские площадки», а заодно подъезды, лестницы и лифты. То есть шестилетний не может законно один спуститься на лифте, не может законно находиться во дворе — и забор вокруг этого двора ничего не меняет, потому что двор остаётся общественным местом. Граница дозволенного одиночества проходит по двери квартиры. Забор даёт не законность, а невидимость, зато все минусы огораживания семья получает полностью. Лена Павлова

Теперь сравнение, и оно неожиданное. В США минимального возраста для самостоятельных прогулок нет почти нигде: жёсткая возрастная граница прописана примерно в четырёх штатах, рекомендательная ещё в девяти, а в остальных тридцати с лишним нет никакой. То есть ситуация формально такая же, как у нас. Но в 2018 году Юта приняла закон, который называют законом о свободном воспитании, и с тех пор похожие приняли ещё около девяти штатов. Он не устанавливает возраст. Он делает другое: выводит из определения родительского пренебрежения перечень действий. В этот перечень входят: дорога в школу и обратно пешком, бегом или на велосипеде; поездка до ближайших магазинов и мест отдыха; игра на улице; ожидание в машине. Те четыре вещи, о которых написана вся наша статья, перечислены в этом законе поимённо. Юта сняла угрозу с родителя. До этого закона мать, отпустившая семилетнего в магазин за углом, рисковала объяснениями с органами опеки; после — не рискует, если обстоятельства не создают существенной опасности.

У нас закон либо молчит, либо работает против самостоятельности. Отпустить ребёнка в школу одного гораздо легче, если в шесть он уже гулял сам вокруг дома — в своём дворе и в соседнем, не за забором. Тогда рубеж наступает мягко, и в школу идёт не испуганный новичок, а человек, который уже год ходит по этим улицам и понимает, что делает.

Глава 4. Календарь. Специфика городской зимы в России

Забор и закон город поставил сам. Третье ограничение для прогулок поставил климат. Во многих регионах России долгий холодный сезон и интересно разобраться, что он делает с уличной активностью.

4.1. Зима, которой нет в проекте

Начать стоит не с градусов, а с того, что зима делает с детской активностью. Здесь многое зависит от культурных различий и уклада жизни. Обзор шестнадцати исследований, измерявших активность акселерометрами (Рич, Гриффитс и Дезатё, 2012), показал: в шести британских исследованиях активность детей летом выше, а зимой ниже. Европейское, охватившее почти две тысячи детей, работало с осенью, зимой и весной, без лета, и вывод был мягче: поправка на сезон не меняла основных результатов. Сравнивали зиму с летом и не нашли разницы две работы из четырёх — швейцарская и американская. Выводы авторов осторожны: за пределами Великобритании доказательств пока недостаточно.

Есть в обзоре интересные детали. У норвежских девятилеток зимний сезон снижал активность, а у пятнадцатилетних — нет. У подростков меньше свободного времени на улице, и занимаются они чаще организованно, круглый год в помещении. Если городской подросток и летом почти не гуляет, то снижать нечего.

Вторая деталь — про город и село. На Кипре считали шаги у двухсот пятидесяти шести школьников по четыре будних дня зимой и летом (Лукаидес, Чедзой и Беннетт, 2004). Зимой городские дети проходили в среднем 13 583 шага в день, сельские — 12 436: городские действительно активнее. А летом сельские выходили за 16 450. То есть сельский ребёнок прибавляет за лето около четырёх тысяч шагов, треть от зимнего уровня. Городской остаётся примерно там же, где был. Читать это надо не как «в городе зимой лучше», а как «в городе летом не становится лучше». Город не защищает ребёнка от зимы — он держит его на зимнем уровне круглый год. Речь о Кипре, где зима мягкая. Тем показательнее, что даже она роняет сельского ребёнка на треть.

Подведем итог. Зима сама по себе не приговор, и есть страны, где дети зимой сохраняют подвижность. Вопрос в том, что зимой предлагает город. Дальше мы посмотрим на ситуацию в России, — и разложим это по нашим четырём множителям.

• Территория. Двор зимой сжимается физически. Снег с проездов сгребают на газоны и на площадку — она и так была маленькой, а теперь под сугробом. Песочница закрыта. Спортивная зона редко где оборудована и залита. Велосипед и самокат убраны на полгода, а вместе с ними исчезает тот прирост радиуса.
• Разрешение. Темнеет рано. В Москве двадцать второго декабря солнце восходит в восемь пятьдесят восемь и заходит в пятнадцать пятьдесят восемь: световой день — шесть часов пятьдесят девять минут. Ребёнок уходит в школу затемно и возвращается затемно, прогулка после уроков становится прогулкой в темноте, и родитель, который летом отпускал, зимой перестаёт.
• Дети. По той же причине во дворе никого. Порог, о котором шла речь во второй главе, зимой не набирается: чтобы компания сложилась, нужно, чтобы несколько человек вышли одновременно, а выходить темно, холодно и некуда.
• Время остаётся. Но девать его некуда, и уходит оно туда же, куда уходило в третьей главе, — в расписание и в экран.

Получается, что зима бьёт по трём множителям из четырёх, причём по тем самым, которые уже ослаблены всем остальным. И длится это в большей части страны не месяц и не два.

4.2. Одежда, темнота и сборы

Есть барьер, который никогда не попадает в разговор о среде, потому что он не относится к среде. Он относится к телу. Зима сущесвенно отягощает сборы на улицу. Летом ребёнок, которого отпускают, носится между улицей и домом, снимая только обувь. Зимой между решением выйти и выходом стоит процедура: колготки, штаны, свитер, комбинезон, шапка, шарф, рукавицы, сапоги. Дети одеваются долго и с ошибками, а взрослый, у которого пять минут, одевает его сам — быстрее и аккуратнее. Это приводит к нескольким следствиям, и все они бьют по самостоятельности.

Выход перестаёт быть спонтанным. Летом «пойду выйду» — это импульс. Зимой это мероприятие на пятнадцать минут, требующее участия взрослого. Спонтанность из детского дня уходит, а с ней исчезает та ткань коротких визитов, о которой мы писали ранее: зайти на десять минут зимой невыгодно, дольше одеваешься. Одевание становится предметом переговоров, и часто проще не пойти. Одежда ограничивает то самое движение, ради которого выходили. В объемной одежде и рукавицах не залезешь, не повиснешь, не сделаешь захват. Лазанье из дворов уходит практически полностью, но остается катание (на коньках и с горки) и контакт со снегом.

Страна, в которой много северных регионов, имела для зимнего сезона наработанные практики. В моем детстве (я выросла в Мурманске) детей отпускали одних на горку (до которой нужно было пройти один-два квартала, иногда - перейти дорогу). На горках катались на ледянках, санках, снегокатах, позднее - ватрушках. Дети проводили там много часов, буквально до посинения. Во дворах играли в сугробах. Сугробы достигали 2-х метровой высоты и выше, в них копали пещеры и ходы, в снегу валялись, играли в снежки и в ангелов. Приходили домой замершими и счастливыми, долго грели замершие руки, сушили одежду. Мой отец, выросший поколением раньше, рассказывает еще более чудесные вещи. Ледяных коробок во дворах было немного, но к ним ходили, в хоккей больше играли на стадионах, а во дворах коробку расчищали и утаптывали и играли в футбол на снегу. На стадионы пускали на каток бесплатно. На выходных ходили с родителями на лыжах в ближние сопки. И полярная ночь никого не пугала. В марте, когда становилось светло и приходило солнце, в безветренные дни лыжники раздевались и загорали на солнце, которое отражалось от лежащего вокруг снега и припекало. Северный загар считался самым крепким. Лена Павлова

Что из перечисленного есть сегодня? Оказывается, почти всё. Катки есть, и лучше прежних — с прокатом, музыкой и ровным льдом. Горки есть, и не самодельные, а сертифицированные. Лыжи есть, трассы освещены. Тюбинг есть, и это целая индустрия. Изменилось одно: всё это перестало быть фоном и стало мероприятием. На каток покупают сеанс. На горку в парке везут на машине. Лыжи — выезд на полдня. Тюбинг — билет. Каждое из зимних занятий требует теперь взрослого, денег, расписания и дороги. С зимой случилось именно то, что с движением в целом. Час активности можно получить по расписанию — но это другой час: организованный, оплаченный, ограниченный по репертуару и не встроенный в остальную жизнь. Норму он закрывает, а фон не создаёт.

И есть три вещи, которые не переехали в расписание, а постепенно исчезают. Сугроб во дворе ушёл из больших городов. Он был побочным продуктом уборки: снег сгребали и складывали рядом. Теперь уборка устроена иначе — снег посыпают реагентами, чтобы таял на мостовых, а из дворов грузят и увозят, и материал, из которого копали пещеры, изымается со двора каждую ночь. Конечно, русские снегопады не дают забрать чистый снег как ресурс целиком, но зачастую играют дети в снегу наперегонки с уборочной техникой (и побеждают).

Хуже с двумя другими параметрами. Горка в двух кварталах, до которой доходят сами. Она умерла не от снега, а от разрешения и от дороги, которую теперь не перейти. И многочасовое пребывание на улице без взрослого — то самое «до посинения». Сеанс на катке длится час, и в него включён родитель.
Заметьте, что объединяет исчезнувшее. Каток, горку в парке и тюбинг можно продать, поэтому они сохранились и даже улучшились. Сугроб под окном, дорогу до горки, дворовую компанию на хоккей и четыре часа свободы продать нельзя — и именно они не пережили перехода. Три часа движения в день так не набрать.

4.3. Карлскуга (Швеция). В каком порядке чистят снег

В 2011 году шведский город Карлскуга решил проверить, насколько справедливо и эффективно коммунальные службы чистят город от снега. Выяснилось, что первыми всегда убирали крупные автомобильные магистрали (по которым чаще ездят мужчины на работу), а пешеходные зоны, тротуары и автобусные остановки (где чаще ходят женщины, дети и пожилые люди) оставляли на потом. Власти города заявили: «Мы посмотрели на нашу уборку снега (snöröjning) и поняли, что на самом деле это мужская чистка (gubbröjning)». Шутка мгновенно разлетелась по шведским СМИ. После этого в Швеции начали активно внедрять так называемую "женскую чистку снега" (feministisk snöröjning) — когда первыми расчищают тротуары, школы и остановки, чтобы пешеходам было безопасно ходить, а не только мужчинам на автомобилях ездить по чистым трассам.

Почему это стоило того? Шведское агентство гражданской защиты в 2014 году свело статистику по пешеходам за год. Сбитых транспортом — 2200 обращений в скорую помощь. Поскользнувшихся и упавших самостоятельно —27000. В 12 раз больше. Госпитализаций после падений — 5000 против 700 после наездов. Причина падения в 74% случаев — снег и лёд. Вывод самого агентства сформулирован так: уборка снега и борьба со скользкостью — травмопрофилактическая мера с наибольшим потенциалом. Но и эти цифры оказались занижены. Падения во дворах, на внутриквартальных дорожках и парковках в статистику не входят: они не считаются происшествиями «в транспортной среде». А во дворах по шведской статистике травмировались ещё 15000 человек в год.

В 2013 году порядок чистки снега поменяли: сначала подходы к детским садам и школам и пешеходные пути, потом проезжая часть. Дополнительных расходов это не потребовало — изменилась очерёдность. Городские и отраслевые источники сообщают, что падений и переломов стало меньше, а расходы на лечение снизились. В последующие годы практику переняли другие шведские города, включая Стокгольм, а в самой Карлскуге новый порядок работает больше десяти лет.

Это та же асимметрия, которую мы разбирали в предыдущей главе. Там норма защищала проезд пожарной машины и молчала о проходе ребёнка. Здесь уборочная техника защищает автомобиль и доходит до тротуара последней. В обоих случаях пешеход не то чтобы кому-то мешает — его просто нет в списке. Исправление стоит дешевле, чем кажется. В Карлскуге оно не стоило ничего.

4.4. Снег как ресурс, а не помеха

Зима как вычитание - это взгляд взрослого, которому холодно и который убирает снег. Посмотрим на зиму глазами ребёнка.

• Природные материалы. Снег — один из лучших. Он меняет свойства в течение дня, лепится или не лепится, скрипит, тает в варежке, из него можно строить и в нём можно копать. Ни один искусственный материал не даёт такого диапазона состояний. Зимой город внезапно засыпан природным материалом по колено — и первое, что он делает, это вывозит его.
• Движение. Скольжение — отдельный тип движения, летом недоступный вовсе. Горка, ледянка, коньки, снежный склон дают вестибулярную нагрузку, которой нет ни на одном тренажёре.
• Риск и испытание себя. Ледяная горка — управляемый риск в чистом виде: страшно, быстро, цена ошибки — синяк.
• Своя территория. Снежная крепость — редчайший случай, когда ребёнок в городе может построить укрытие из того, что лежит под ногами. Летом стройматериала нет, зимой он падает с неба.
• Темнота. Ранние сумерки, о которых выше шла речь как о барьере, — это ещё и та самая доза управляемой жути из первой главы, только доступная не летним вечером, а каждый день после школы.

При взгляде детскими глазами зима не беднее лета. Она предлагает другой набор возможностей — и город последовательно от них избавляется: снег вывозит, лёд посыпает реагентом, горки сносит как травмоопасные, склоны огораживает. Показательно, что в канадских рекомендациях по зимнему проектированию, о которых пойдёт речь ниже, снежный холм во дворе значится сразу в двух качествах: как ветрозащита и как место для игры. Это один и тот же сугроб, просто из него сформировали горку, а не увезли.

4.5. Эдмонтон (Канада). Зимний город как проектная методика

Остаётся вопрос, можно ли проектировать под зиму, а не вопреки ей. Ответ есть, и он оформлен документом. Эдмонтон, канадский город с зимой не мягче российской, принял стратегию зимнего города и на её основе выпустил рекомендации по зимнему проектированию. Это пять принципов, применимых на любом масштабе — от здания до скамейки.

• Загораживать ветер. Начинается это с планировки: сетку улиц и ориентацию кварталов предписано выстраивать так, чтобы они мешали господствующим ветрам, а общественные пространства были обрамлены и прикрыты окружающей застройкой. Дальше — здания. Высоту вдоль квартала рекомендовано варьировать: перепад в один-два этажа снижает скорость ветра у земли. Нисходящие потоки от башен гасят отступами и двойными стилобатами в основании. Для строений выше шести этажей документ прямо предписывает привлекать специалиста по микроклимату, чтобы оценить ветер, снег и тени в конкретном контексте. И даже фасад работает: балконы, скруглённые углы, ступенчатые отступы, проёмы и неровности — всё это гасит поток.
• Использовать солнце. Здесь опора на классическую работу Ральфа Ноулза «Sun Rhythm Form». Улицы, идущие с востока на запад, в плотной застройке зимой затенены весь день. Улицы север-юг получают солнце только около полудня. А улицы, повёрнутые под углом, освещаются либо утром, либо после обеда — то есть при диагональной сетке солнце достаётся всем улицам. Дальше конкретика: высота уличной стены не выше ширины проезда, в идеале один к одному; высокие здания — на северной стороне улицы, чтобы не затенять тротуары и террасы; витрины, веранды и крыльца — на южной стороне. Расчёт теней при согласовании подают на девять утра, полдень и три часа дня, четырежды в год — в дни равноденствий и солнцестояний. И отдельная фраза, которую стоит прочитать дважды: в некоторых успешных зимних городах высотное строительство сознательно ограничивают, чтобы на улицах и площадях было солнце, а у подножия домов не крутило ветер.
• Отдельный пункт — про снег. Снегохранилища предписано планировать заранее и делать их мелкими и солнечными, а не одним большим затенённым: так снег тает быстрее. То есть снег на участке — это проектная категория, у которой есть своё место на плане, и место это выбирают по солнцу. Заодно требуется учесть талый сток в схеме водоотвода. Крыши проектируют так, чтобы снег и лёд не падали на входы и дорожки, а металлическую кровлю рекомендуют как долговечную, но с оговоркой: снег с неё сходит легко, поэтому направление скатов надо считать, а на карнизы ставить снегозадержатели.
• Использовать цвет. Насыщенные и контрастные палитры на фасадах — чтобы выделить входы и человеческий масштаб. Плотные материалы вроде кирпича и камня — чтобы накапливать тепло. Фасады, отражающие свет на улицу и на соседние северные стены; светлые тона на южных стенах отражают свет пассивно. Как пример приводится норвежский Лонгйир на Шпицбергене, где принят цветовой мастер-план для всех зданий города, и Рейкьявик.
• Свет и инфраструктура. Освещение пешеходного масштаба, тёплое по цвету, без бликов — с оговоркой об интенсивности, распределении и контрасте. Навесы, галереи и аркады — как погодная защита и одновременно как источник цвета и фактуры. Подогреваемые остановки, приподнятые переходы, которые не заносит.

Все пять пунктов исходят из того, что зима будет, и отвечают, что сделать, чтобы в ней можно было находиться. Снежный холм — ветрозащита и площадка для игры одновременно. Листопадные деревья там, где зимой нужно пропустить солнце, и хвойные там, где надо задержать ветер. Освещение пешеходного маршрута прямо смыкается с мелатониновым сюжетом из первой главы. Зимний документ требует мелких кварталов, срединных проходов и множественности маршрутов: он прямо предписывает разбивать кварталы проходами и поощрять мелкую торговлю вдоль них, потому что такие пути становятся живыми пешеходными маршрутами — особенно если защищены от погоды. Проницаемость здесь обоснована заново и с другой стороны: зимой обход стоит дороже, чем летом, и потому сквозной проход зимой нужнее.

В обосновании к разделу о планировке цитируется генеральный план Эдмонтона: хороший дизайн обеспечивает безопасность, позволяя людям всех возрастов — особенно детям, пожилым и людям с ограниченной подвижностью — действовать в своих сообществах более самостоятельно. Как раз тот акцент, о котором мы писали в главе про забор.

Есть и второй ответ, культурный, и он старше. В скандинавских языках существует слово friluftsliv — «жизнь на открытом воздухе»: убеждение, что время на улице не удовольствие и не награда, а ежедневная необходимость, как еда и сон. Отсюда практика зимнего сна: дети спят на улице в колясках при минусовой температуре — в том числе в детских садах. Оптимальной температурой сами скандинавы называют минус пять; ниже коляски заносят внутрь. Данные о том, что на улице ребёнок спит дольше, получены опросом родителей: сто шестнадцать семей в финском Оулу, дети до двух лет. Дома сон длится 1-2 часа, на улице 1,5-3 часа. Автор исследования — Марьо Турула, предполагает, что причина не только в морозном воздухе, но и в тёплой одежде, которая ограничивает движение и удлиняет сон. У нас в России про практику зимнего сна младенца на балконе пишет Комаровский в самой массовой родительской книге страны. Разница со Скандинавией не в климате. У нас сон на воздухе — это балкон, то есть частное решение в границах своей квартиры. Там — коляски у детского сада и у кафе, то есть уклад, который выполняет учреждение.

Тот же комбинезон, который продлевает сон младенцу, не даёт семилетнему подтянуться. Обездвиживает он одинаково — просто в одном случае это цель, а в другом помеха. Важно здесь не то, спит ли ребёнок дольше. Важно, что целая группа стран с климатом не мягче нашего решила считать зиму сезоном, в котором живут на улице, а не пережидают дома. Практике около ста лет: началась она с кампаний общественного здоровья против рахита и респираторных болезней и к пятидесятым стала общепринятой. Это было изменение способа жизни в ответ на климат.

В Российской практике зиму сейчас практически не замечают. В проекте квартала не написано, что полгода тут темно в четыре, что снег можно использовать, а не вывозить, что ребёнок в комбинезоне не залезет на снаряд, рассчитанный на летнюю моторику. Про зиму во многих проектах как будто забыли. При этом исправление почти ничего не стоит, кроме внимания. Развернуть скамейку на юг, посадить хвойные с наветренной стороны, организовать горку из снега рядом с детской площадкой, залить лёд, поменять очерёдность уборки. Это проектные решения, не требующие изменения закона.

Глава 5. Как вернуть городскому ребёнку подвижность

В начале статьи мы обещали читателю четыре вещи: критерии, методику, мировые примеры и то, что можно сделать в уже построенном. По ним и пойдем.

5.1. С чего начинать

Разговор о детской среде почти всегда начинается с оборудования. Сколько снарядов, какого производителя, на какой возраст, с каким покрытием. Это понятный разговор: у него есть смета, поставщик и срок поставки. И он почти всегда бесполезен. Мы приводили ранее принцип Маркетты Кюття: считать надо не установленное оборудование, а реализованные возможности — те, которыми ребёнок действительно воспользовался. Работающим снаряд становится в тот момент, когда на него залезли. Первое, что нужно сделать, оценивая городской дом для жизни с детьми — посмотреть. Если во дворе на тысячу квартир в шесть вечера играют трое малышей с бабушками — никакое оборудование этого не изменит. Проблема в том, что дети не выходят, и до тех пор, пока не понятно почему, любая закупка будет лишней тратой. Дальше — четыре вопроса, в том порядке, в каком их стоит задавать.

• Есть ли здесь дети? Не сколько их прописано, а сколько их одновременно доступно друг другу. Разделён ли квартал на изолированные дворы, и если да, то сколько детей приходится на каждый. Перемешаны ли возрасты или все рассортированы по секциям и классам.
• Есть ли между дворами связная территория? Можно ли пройти двор насквозь. Можно ли уйти в соседний. Сколько проезжих частей надо пересечь, чтобы дойти до чего-нибудь стоящего. Есть ли в радиусе пешей доступности школа и парк — и сколько метров до них на самом деле, а не по прямой.
• Есть ли у детей время? Сколько дней в неделю у типичного ребёнка этого двора остаётся свободный час между школой и ужином.
• Отпускают ли их? С какого возраста, куда и почему именно так.

Этот порядок экономит деньги. Если первый или четвёртый множитель равен нулю, вкладываться во второй бессмысленно. Оборудование встанет в пустом дворе. Если детей физически мало, надо не покупать горку, а убирать заборы между дворами. Если детей не отпускают — надо разбираться, почему именно, и чаще всего ответ окажется про дорогу и про темноту, а не про площадку. Осмотр занимает час. Он бесплатный. И он единственное, что отделяет проект, который заработает, от благоустройства, которое встанет и будет стоять пустым.

5.2. Квартал

Первые два вопроса предыдущего раздела выходят за рамки конкретного двора. Сколько детей одновременно доступно друг другу и можно ли отсюда куда-нибудь дойти — решается на плане квартала, задолго до того, как приедут новосёлы. Или иногда мучительно изменяют в уже построенном. Задача доступности и связанностей решается по-разному, ниже мы приведем пять интересных кейсов её решения.

Роттердам, Нидерланды. Норматив о доступной детям территории, который удерживают с 2008 года

Роттердам измеряет площадь доступной территории с учетом плотности застройки и предписывает иметь соотвествующее количество метров доступной детям инфраструктуры. Что требует роттердамский норматив, мы разбирали во второй главе. Здесь важно другое: как его внедрили и почему он не остался на бумаге. Приняли его в 2008 году, и он действует до сих пор — для документа о благоустройстве это редкость.

• Он лежит в городской ГИС. Слои норматива — в той же системе, где все прочие городские данные. Выполнен он на конкретном участке или нет, видно любому, кто откроет карту. Невыполнение видно глазом.
• Он заложен внутрь расчётной модели для застройщика. В городе есть свод референсных значений по социальной инфраструктуре — калькулятор, которым девелопер считает проект. Игровые метры входят в стоимость на входе, а не всплывают при приёмке.
• Он вписан в градостроительную концепцию — то есть в документ, на который ссылаются все остальные.
• У отступления есть адресат. Если применить норматив целиком нельзя, это выносят на консультативную комиссию по общественному пространству. Это конкретный орган с конкретным решением.

Отличие, которое делает норматив живым: его пересматривают. В 2013 году норматив внедрили на пилотных районах и расширили: теперь он касается не только детей, но и взрослых от восемнадцати, то есть создаёт не игровое пространство, а общее пространство встречи. В 2016-м норматив подтвердили в новой городской программе. Хозяин у норматива не энтузиаст. Работает процедура: карта, расчет, комиссия, регулярный пересмотр. Поэтому он пережил четыре состава городского совета.

Вена, Австрия. Считают тех, кто не пришёл

Роттердам измерял квадратные метры. Вена нашла то, чего в метрах не видно. С начала девяностых Вена ведёт систематический пересмотр городского планирования с точки зрения адресации городской среды. В 1998 году под это создали отдельное городское подразделение. И в ходе этой работы обнаружился интересный факт. В городских парках до девяти лет мальчики и девочки присутствуют примерно поровну. После девяти девочки из парков практически исчезают.

Причину искали в полевых исследованиях. Провели цикл рабочих встреч с самими девочками, в течение года. Ответ оказался простым и неприятным. Для них там ничего не было — не было повода остановиться. И они боялись заходить в пространства, уже занятые группами мальчиков постарше, а когда заходили, их оттуда выдавливали. В 1999 году Вена объявила европейский конкурс на переделку двух парков. Шесть проектных бюро работали вместе с посетителями парков, социологами и специалистами по этой теме. Решение оказалось почти бесплатным. Главное в нём — не оборудование, а деление. Единое просматриваемое пространство делится на несколько частей так, чтобы одна компания не могла занять его целиком. К этому добавили разные по характеру площадки — не только футбол, но и волейбол с бадминтоном, — больше мест, где можно просто сидеть, и больше света.

Логика тут обратна нашей привычной. У нас двор просматривается насквозь ради безопасности, и мы уже видели, чем это оборачивается для потребности в уединении. Вена показала скрытую цену прозрачности: в неразделённом пространстве побеждает самый доминирующий, а остальные уходят. Прозрачность не делает пространство общим — она делает его чьим-то.

Для нашей темы важны два момента. Первый — методический. Считать надо не тех, кто пришёл, а тех, кого нет. Чтобы достоверно убедиться, что площадка работает, нужно проверить, нет ли тех, кого она исключила. Это уточненный принцип Кюття про реализованные возможности с анализом кого среда охватила и кого пропустила. Вторая — прикладная и стоит копейки. Разделить площадку на несколько частей может быть дешевле, чем купить новое оборудование или тренажёр.

Лондон, Англия. Временное перекрытие улиц

Механику английского перекрытия мы разобрали в третьей главе: барьер, направленный против машины, а не против человека. Здесь — про то, что из этого вышло. В конце двухтысячных две матери в южном Бристоле, помнившие, как сами играли на своей улице, подали заявку на уличную вечеринку и провели её как день игры. В 2011 году городской совет Бристоля оформил это отдельной процедурой. К лету 2024 года через модель прошло около 1650 улиц в более чем ста округах.

Звучит внушительно, пока не посчитать. Средняя игровая улица живёт два года, проводит двенадцать сессий в год и стоит организаторам около трёхсот двадцати волонтёрских часов. Полторы тысячи улиц за полтора десятилетия. Сами создатели практики говорят: модель «требует обязательств, времени и усилий от родителей и всегда будет оставаться промежуточной мерой, охватывающей малую долю детей». Добавим, что перекрытие жилой улицы — транспортная проблема, которую кто-то оплачивает объездом, и в городе, где таких улиц много, издержки сложатся.

Массово разошёлся ослабленный вариант — школьная улица, привязанная не к жителю, а к учреждению: в Лондоне в 2019 году их было около восьмидесяти пяти, к лету 2026-го более восьмисот. Копировать это в России незачем. У нас нет ни британской блокированной застройки в таких объёмах, ни улицы, начинающейся прямо от входной двери; наш двор физически даёт то, за что британцы борются.

Ценность английского случая в другом. Это единственный из пяти механизмов, который менял не среду, а общественные нормы. Ради того, чтобы дети вышли на свою улицу, взрослые согласились подвинуться: перестроить маршрут, потратить вечер, встать дежурить. Парламент когда-то счёл эту потребность достаточной, чтобы написать под неё закон, а через семьдесят лет соседи сочли её достаточной, чтобы тратить триста двадцать волонтёрских часов в год. Таких общественных норм нам отчаянно не хватает: свободу и самостоятельность назвали дефицитом современного детства только 6% российских взрослых.

Токио, Япония. Обустраивают путь, а не территорию

В то время как другие мегаполисы сдерживают автомобиль временными барьерами и платой за въезд (Лондон, Стокгольм, Милан, Сингапур) или платной парковкой с резидентными разрешениями (Москва), в Токио, агломерации на тридцать семь миллионов человек, реализован целостный механизм пешеходной дороги в школу для детей с 6-ти лет. При этом автобусом или машиной в школу ездят 1,7% японских детей. Остальные идут пешком, с первого класса, без родителей. Устроено это так.

• Закон о размещении школ. Начальную школу обязаны разместить так, чтобы все обслуживаемые дети жили в радиусе около четырёх километров. Это — норма, всё остальное держится на этом.
• Цугакуро — назначенный школьный маршрут. Город вместе со школой прокладывает маршруты в обход опасных улиц, вдоль тех, где есть тротуар и отбойник. Маршрут размечен знаками и краской. Родитель обязан выбрать маршрут, нарисовать подробную схему и сдать её в школу до начала учебного года.
• Временное перекрытие вместо постоянного. Многие школьные зоны закрыты для машин только в те часы, когда дети идут. Автомобиль не изгнан — он отодвинут на сорок минут.
• Зона 30 и Зона 30 плюс. Квартальное ограничение 30 км/ч плюс физические устройства: поперечные возвышения, локальные сужения проезжей части, приподнятые переходы. Смысл — не запретить машины, а сделать сквозной проезд неудобным и медленным. Машину вписали, но не выгнали.
• Групповой ход. Дети разбиты на соседские группы, старшие ведут младших. Это разновозрастность, встроенная в дорогу.
• Дом 110. Частные дома и магазины вдоль маршрута вешают табличку: сюда ребёнок может забежать, если испугался. Его укроют и вызовут полицию — сто десять это полицейский номер в Японии. Джекобсовы «глаза улицы», оформленные как членство.
• Люди. Родительские комитеты ежегодно рисуют карты безопасности района и добиваются от города устранения опасных мест. Дежурства на переходах по графику. Пенсионеры в жилетах вдоль маршрутов — там, где родители работают, эту роль берут они.

Сами японские родители объясняют коллективный путь безопасностью: когда идут все, безопаснее всего, потому что не происходит смешения машин, велосипедов и пешеходов в тесном пространстве. Сотни детей выходят одновременно, и водитель их видит. Но есть и ограничение: самостоятельность там жёстко регламентирована. Ребёнок идёт один, но не идёт куда хочет. Маршрут утверждён. Идти положено цепочкой и тихо, срезать нельзя, заходить в магазины нельзя, на проход в ворота отведено двадцать-тридцать минут. Об отклонениях соседи сообщают в школу, при повторных вызывают родителей. По модели Кюття это не Буллербю. Самостоятельное передвижение высокое, а реализованных возможностей по дороге почти нет: дорога перестала быть местом, где что-то происходит. Это то, что мы ценили в дороге через двор — посчитал ворон, поглазел на чужую игру, — здесь вычищено. Токио решил первый и второй множители по одной линии, а третий и четвёртый заменил регламентом. Это тоже крен, только другого рода: свободу забрали, а путь продумали и обеспечили. Из всех случаев в этой главе он самый неоднозначный — и самый дешёвый в исполнении.

Методически Токио противоположен Роттердаму. Роттердам работает с площадью: режет город барьерами и требует, чтобы зоны достижимости накрыли всю застройку. Токио работает с линией: не спрашивает, может ли ребёнок дойти куда угодно, а спрашивает, безопасен ли конкретный путь в конкретный час, — и обустраивает именно его. Площадь требует перестройки квартала. Линия требует договорённости, краски и людей.

Альметьевск, Россия. Велосипедная политика. Европейский опыт в наших условиях

Переориентировать большой город с машин на альтернативный транспорт и создать сеть дорожек для велосипедистов — идея не новая. В Европе её строят полвека, и началось это с детей, а точнее — с одного человека. В сентябре 1972 года журналист нидерландской газеты De Tijd напечатал текст, который современники назвали криком о помощи: о том, сколько детей гибнет на дорогах. Поводом были его собственные дети — они попали в дорожное происшествие, один погиб, другой был ранен. Заголовок звучал «Stop de Kindermoord» — «остановите детоубийство». Статья вызвала волну публикаций, и 22 марта 1973 года в Эйндховене под этим же названием учредили организацию. Она просуществовала 27 лет: сопровождала жилые сообщества, добивавшиеся изменений в своих кварталах, и придумала Национальный день игры на улице, когда улицы перекрывали, чтобы дети могли играть. Из этого давления и выросла голландская велосипедная политика. В Гронингене в 1977 году приняли план транспортной циркуляции, разделивший центр на четыре сектора: автомобиль не может проехать из сектора в сектор напрямую, велосипед и пешеход — могут. Машинам удлинили путь. В Севилье 80 километров выделенных дорожек построили за полтора года в 2006–2007 годах. В Барселоне велодорожки шли через весь город уже 15 лет назад; мы видели это своими глазами.

Российский Альметьевск — промышленный город в Татарстане на 150 тысяч жителей. Ценность его опыта в том, что город взял готовую практику не отдельным показательным участком, а сетью. С середины десятых годов там построили более 50 км велодорожек, к проекту привлекали датское бюро Copenhagenize. Сеть проложили не в парке, а по улицам, включая подъезды к школам. Покрытие сделали качественно. И — деталь, которая прямо смыкается с карлскугским сюжетом — велодорожки чистят зимой, чтобы ездить можно было круглый год. Это доказывает важное: физическую часть у нас делать умеют, и умеют хорошо.

А теперь то, что пока не удалось воплотить. Из задуманных двухсот километров построено меньше половины, сеть в новых районах не сомкнулась. Но главная беда другая. Строя велосеть, город не занялся тротуарами — они остались в прежнем состоянии, и денег на них не нашлось. Предсказуемый результат: мамы с колясками и пенсионеры ушли с разбитых тротуаров на велодорожки. Возникли конфликты, а часть велосипедистов уехала кататься за город, потому что на дорожках слишком много посторонних. Но не ошибается тот, кто ничего не делает. Просто создавая одну связанность, нужно сразу думать и о другой. Следующий объект внимания — пешеход — и ему тоже нужна проходимость и доступность. Но мы верим, что Альметьевск пойдет дальше и на сделанном не остановится.

Подведем итог. Роттердам держит норматив процедурой: карта, калькулятор для застройщика, комиссия, регулярный пересмотр. Вена считает тех, кого нет, и делит пространство вместо того, чтобы его оборудовать. Англия меняет общественную норму. Токио обустроил линию за счёт свободы перемещения. Альметьевск перенёс готовую европейскую практику сетью — и упёрся в то, что системного решения требуют не только велосипедисты, но и пешеходы.

Муниципалитет есть везде, есть он и у нас. В Роттердаме команда благоустройства ведёт около пятидесяти проектов в год, и все они — переделка уже построенного. Это возможно потому, что улицы, площади и дворы, к которым применяется норматив, принадлежат городу: он там хозяин и заходит по праву. Сам норматив обязателен, а у отступления есть адресат. В российском жилом квартале нет ни того, ни другого. Земельный участок под многоквартирным домом — общее имущество собственников помещений; двор перестаёт быть городской землёй в момент сдачи дома. На то, что построят, город влиять может — через генеральный план, правила землепользования и застройки, проект планировки. На то, что происходит внутри квартала после сдачи, инструмента влиять у города нет: он там больше не хозяин. Документ, описывающий двор, — «Стандарт комплексного развития территорий» — рекомендован к применению и обязанности не порождает.

Отсюда выходит, что сшивать соседние дворы некому. Не потому, что нет власти, а потому, что власть кончается на границе участка, а за границей начинается такой же участок со своим собранием собственников. Чтобы связать квартал, нужно согласие десятков отдельных собраний, и механизма их собрать не существует. Это же объясняет, почему связность дешевле защищать до застройки, чем после. Пока дом не сдан, земля ещё городская, и требование сквозного прохода можно вписать в проект планировки. После сдачи она частная, и предъявлять требование некому.

Поэтому спускаемся на уровень ниже. Поскольку двор — это тот уровень, на котором в нашей системе сидит собственник. Земля под домом принадлежит собственникам помещений, решение принимает общее собрание, деньги собираются, подрядчик находится, процедура работает. И вот здесь начинается странное. Хозяин на месте, полномочия действуют, деньги тратятся — а получается по всей стране одинаково и почти ни одной детской потребности не закрывает. Разберёмся почему.

5.3. Российский двор. Что уже построено

Что обещано. На бумаге российский двор последних лет описан подробно и разумно. «Стандарт комплексного развития территорий», разработанный ДОМ.РФ и КБ Стрелка и рекомендованный к применению, предлагает делить игровое пространство на примерно равные зоны по возрастам: малышам — песочница, небольшие качели и горки, домик; дошкольникам и младшим школьникам — тренажёры и спортивные комплексы, конструкции крупнее, горки выше и круче, стенки и лестницы; подросткам — турники, столы для пинг-понга, футбольное или баскетбольное поле. Под игровые пространства рекомендуется отдавать не менее десятой части площади квартала. То есть разновозрастность в документе есть. Спорт для младших школьников в документе есть. Поле для дворовой команды в документе есть. Дальше остаётся посмотреть, что из этого доезжает до земли.

Что построено. Первое, что бросается в глаза, — одинаковость. Площадки в Новороссийске и Владивостоке отличаются сюжетом: где-то корабль, где-то крепость, где-то паровоз. Но набор элементов, их геометрия и палитра совпадают. Опознаётся не проект, а каталог. Второе — состав игровой зоны. Качели, горка, переходы между башенками, иногда пружинная качалка. Домики сквозные и маленькие: в них нельзя ни спрятаться, ни поиграть, они не помещение, а декоративный проём. Такая площадка обслуживает возраст примерно до четырёх лет. Семилетнему на ней делать нечего, и он это знает. Третье — спортивная зона. Она есть почти везде, и она взрослая. Рукоход, перекладины, брусья, шведская стенка — всё в габаритах воркаута. Ребёнок туда лезет, потому что больше некуда, но лезет неудобно: перекладина не обхватывается, шаг не под его рост, а подхода на высоту нет вовсе. Далее — тренажёры. Они рассчитаны на взрослого, и малыши используют их как лазалку — не потому, что это интересно, а потому, что своего оборудования у них нет. Пятое — то, чего нет. Почти нет коробок под лёд. Баскетбольные щиты попадаются, но редко. Футбольные поля, если и построены, чаще оказываются на огороженной школьной или клубной территории, куда двор не заходит. Собраться дворовой командой негде. Шестое — стена. Дворовая игра в мяч на отскок исчезла как жанр: глухих стен, у которых это разрешено и возможно, в новых дворах не предусмотрено. Седьмое — материалы. Резина, пластик, крашеный металл. Дерево, песок, вода, камень встречаются редко и обычно декоративно.

И восьмое, о чём говорят родители: песочницами в городе пользуются неохотно — из-за гигиены и бродячих животных. Здесь родительская осторожность подтверждается замерами, и виноваты действительно кошки. Метаанализ Фахри с соавторами (2018) даёт по миру двадцать один процент общественных пространств, загрязнённых яйцами токсокар. В песочницах Большого Лиссабона (Отеро с соавторами, 2018) их нашли в 85,7 процента проб, и молекулярный анализ показал, что это преимущественно кошачья токсокара, а не собачья. Но из тех же исследований следует и решение. Во Фландрии общественные песочницы оказались заражены в четырнадцати процентах случаев, а песочницы детских садов — в двух. Разницу создаёт не песок, а ограждение и крышка на ночь. То есть песочницу у нас строят без единственной детали, которая делает её пригодной. Отменили природный материал не решением, а недоделкой. При наличии крышки и ежегодной смене песка песочница станет в городах рабочей.

Почему получилось именно так. Соблазнительно объяснить типовую застройку ленью проектировщика или монополией одного поставщика. Ни то, ни другое не верно. Российских производителей игрового оборудования — больше полутора сотен. Одинаковость производят не они, а три механизма, работающие одновременно.

• Сертификация выгодна каталогу. С ноября 2018 года действует технический регламент ЕАЭС «О безопасности оборудования для детских игровых площадок». Каждое изделие должно подтвердить соответствие. Подтверждать каталожную позицию, выпускаемую тысячами, дёшево. Подтверждать спроектированный под конкретный двор объект — дорого и долго. Норма не запрещает уникальное решение, она делает его экономически бессмысленным.
• Норма задаёт коридор, но не задаёт цель внутри коридора. ГОСТ Р 52169-2012 требует, чтобы элемент, за который ребёнок может захватиться, имел размер от 16 до 45 миллиметров. Это диапазон, а не оптимум, и он один для всех возрастов. Труба 40 миллиметров ему соответствует. Труба 28 миллиметров соответствует тоже. Но 40 вандалоустойчивее и прочнее при меньшей толщине стенки — и производитель выбирает тот край коридора, который выгоден ему, а не тот, который удобен руке 5-ти летнего ребёнка. Формально претензий нет: снаряд сертифицирован. Фактически он не работает.
• Для нужного возраста норма написана, но необязательна. Существует отдельное семейство стандартов — ГОСТ Р 55677, 55678 и 55679 2013 года — на оборудование детских спортивных площадок. Второй из них прямо адресован детям от семи лет. То есть тот самый пролёт между малышовой площадкой и взрослым воркаутом, которого во дворах нет, в нормативной системе описан. Но эти стандарты национальные, а национальный стандарт применяется добровольно, если на него не ссылается технический регламент. Технический же регламент ЕАЭС о детских игровых площадках спортивное оборудование из своей области прямо исключает. Результат, который выглядит абсурдно и логичен изнутри процедуры. Горку и качели ставить обязаны по сертификату. Взрослый воркаут ставить можно без всякого детского норматива. А детский спортивный снаряд для семилетнего — единственное, что описано специально под него, — ставить не обязан никто. Дворовый спорт выпал не по чьему-то решению. Для него написали стандарт и не написали обязанности.

Из этого следует ситуация, которая объясняет всё остальное. В одном дворе, в десяти метрах друг от друга, стоят два объекта. Первый спроектирован по детской норме — и потому осторожен, невысок, рассчитан на младший возраст. Второй спроектирован вообще без детской нормы — и потому сделан по взрослой мерке. Между ними нет ничего. А между ними — вся начальная и средняя школа. Так детский дворовый спорт и выпал в зазор между двумя регламентами.

Проверка по семи потребностям. Если приложить к типовому двору те семь вопросов, которыми закончилась первая глава, картина получается невеселая: одна потребность из семи. И та — для дошкольника.

• Движение как фон — закрыто для младшего возраста и не закрыто дальше. От пяти лет и старше повседневной нагрузки двор не даёт: детского спортивного оборудования нет, взрослое не по руке.
• Самостоятельность — не закрыто. Причины разобраны в третьей главе: расстояния, ограды, дороги.
• Практическая жизнь — не закрыто и не предполагается. Ни воды, ни земли, ни инструмента, ни применения сделанного.
• Природные материалы — почти не закрыто. Резина и пластик. Песок формально есть, но им не пользуются. Доступ к деревьям, листве, почве, снегу есть далеко не во всех дворах.
• Разновозрастное общение — не закрыто, и это следствие предыдущего. Площадка, интересная до четырёх лет, и площадка, пригодная с четырнадцати, разводят возрасты по разным углам двора. Старший не приходит туда, где ему нечего делать, а младший не имеет повода оказаться рядом со старшим.
• Уединение и своя территория — не закрыто. Домик сквозной и просматриваемый. Спрятаться негде — это, по-видимому, и есть проектное намерение.
• Риск — не закрыто. Точнее, вычищено намеренно, и об этом стоит сказать отдельно ниже.

Наша позиция. Мы производим детские спортивные комплексы для индивидуального использования, считая, что город ключевых потребностей детей в этом отношении не закрывает. Поэтому здесь важно отделить проверяемое от нашего интереса. Проверяемо следующее: диапазон 16–45 мм в ГОСТ Р 52169-2012; исключение спортивного оборудования из области действия ТР ЕАЭС 042/2017; рекомендация «Стандарта» делить пространство по трём возрастам. Всё это можно открыть и прочесть. Может показаться, что нужное требование просто лежит в другом документе — в стандарте на детские спортивные площадки. Мы проверили. ГОСТ Р 55677-2013 действительно написан про детский спортивный снаряд и адресован детям от трёх лет. В нём подробно расписаны прочность, устойчивость, радиусы закругления, застревание головы, шеи и пальцев, требования к канатам, тросам и цепям. Требования к сечению хвата в нём нет.

Проверить, разумен ли этот диапазон 16–45 мм, можно по единственному документу, где сечение хвата задано числом, а не чертежом, — по нормам Международной федерации гимнастики. Там гриф мужской перекладины — 28 мм с допуском в одну десятую. Профиль гимнастического кольца — те же 28 мм. Два разных снаряда, на которых тело висит и вращается вокруг хвата, независимо пришли к одному сечению. Ручки коня, где рука не обхватывает, а опирается, — 34 мм. Женские брусья, самый толстый висовой снаряд олимпийской программы, — 40 мм, с допуском от 39,2 до 40,4. Это верхняя граница всего, на чём висят взрослые спортсмены мира. Российский стандарт на детское игровое оборудование разрешает 45 мм. И разница в подходе видна не только в числах. Федерация гимнастики задаёт гриф с точностью до одной десятой миллиметра. Отечественный стандарт задаёт коридор шириной двадцать девять мм и не говорит, где в нём находиться. Мы работаем в диапазоне 28–36 мм. Это наша практика.

Что из этого следует. Типовой двор выполняет то, что от него требовали. Он безопасен, сертифицирован, принят комиссией и не вызывает нареканий. Проблема в том, что список требований к нему не совпадает со списком детских потребностей. И ни один документ не спрашивает, играют ли на площадке дети старше пяти лет. Ни один не спрашивает, приходят ли туда разные возраста. Ни один не спрашивает, можно ли там спрятаться. Требования сформулированы через то, что не должно случиться. Потребности — через то, что должно. Это —разные языки, и перевода между ними пока не существует. Дальше мы рассмотрим, что из этого можно исправить в конкретном случае, не меняя ни одного стандарта и не дожидаясь, пока их перепишут.

5.4. Двор. Что из этого следует для проекта

Мы не проектируем дворы и не работаем с благоустройством: наша практика — индивидуальные проекты для семей и учреждений — кабинетов коррекции, частных школ и садов. Причина в сертификации: подтверждать соответствие уникального объекта дорого и долго, и в массовом дворе такое решение экономически бессмысленно — мы разбирали этот механизм разделом выше. Поэтому дальше выводы из того, что собрано из анализа потребностей ребенка и мировой практики.

• Закрыть возрастной провал от четырёх до пятнадцати. Он описан в разделе 5.3: малышовая игровая площадка "кончается" около четырёх лет, взрослый воркаут начинается около четырнадцати, между ними нет внятного наполнения. Речь не о том, чтобы добавить оборудования, а о том, чтобы поставить снаряды по руке и росту школьника. Диапазон хвата 16–45 мм в действующем стандарте — коридор без этой цели; рабочая величина, к которой независимо пришли и перекладина, и гимнастические кольца, — 28 мм, верхняя граница олимпийских снарядов — 40 мм.
• Не набор, а маршруты. В первой главе мы отделили бег от прохождения сложной трассы: второе требует планирования — предсказать траекторию, удержать последовательность хватов, скорректировать положение тела. Отдельно стоящие снаряды такой задачи не ставят. Ребёнок пробует каждый снаряд по разу и уходит. Требование к проекту формулируется просто: с каждого элемента должен быть переход хотя бы на два смежных.
• Считать типы движений, а не единицы оборудования. Их семь: висы, прыжки, качание, катание, балансировка, скручивание, перелазы. Площадка с качелями и горкой закрывает два. Норму по минутам она выполнит, по содержанию — нет.
• Создавать пространства, пригодные для детей разного возраста. Здесь мы расходимся со «Стандартом комплексного развития территорий», который рекомендует делить игровое пространство на примерно равные зоны для малышей, младших школьников и подростков. Возрастное зонирование разводит детей и результат мы видели в предыдущем разделе: старший не приходит туда, где ему нечего делать, а младший не имеет повода оказаться рядом со старшим. Работает обратное — один объект, на котором интересно и пятилетнему, и десятилетнему. Роттердамская ручная колонка: воду одному не провернуть, нужен второй, и лучше, если он сильнее. Памп-трек: горки одни и те же, различаются скорость и умение. На таком объекте младший видит, как это делает старший, и тянется за ним, а старший получает того, кому показывают. В разновозрастной группе задачу ребёнку достраивает не взрослый, а ребёнок постарше — непрерывно и без всякой методики. Оборудование в диапазоне от четырёх до пятнадцати лет либо создаёт такую ситуацию, либо ей мешает; третьего не дано.
• Делить территорию. Венская находка обратной направленности: единое просматриваемое пространство достаётся самой напористой компании, а остальные уходят и не возвращаются — именно так из парков и с площадок после девяти лет исчезают девочки. Двор должен вмещать несколько компаний одновременно, не сталкивая их: тех, кто гоняет мяч, и тех, кто сидит и разговаривает; мальчишескую компанию и девичью; подростков и малышей с родителями. Если пространство одно, то кто-то из них уйдёт, и уйдёт навсегда. Создается это не оборудованием, а планировкой — перепадами рельефа, посадками, живой изгородью, разворотом площадок друг от друга. И обходится дешевле, чем переоборудование. Обратите внимание, это не противоречит предыдущему принципу. Снаряд собирает вокруг себя разные возрасты, планировка разводит по углам разные компании.
• Создавать места, где ребёнка не видно. Сквозной декоративный домик этой потребности не закрывает. Закрывает перепад высот, кустарник, ивовый шалаш, ниша — то есть ландшафт, а не изделие. И присвоить ребёнок может только то, что допускает употребление, автором не предусмотренное.
• Живое покрытие вместо резиновой крошки там, где это возможно. Это не эстетика: контакт с почвенной микробиотой показан плацебо-контролируемым экспериментом, а неровная разнофактурная поверхность — то, на чём тело калибрует равновесие. Отдельно про песочницу: она не гигиенична не из-за общего песка, а из-за отсутствия крышки. Крышка на ночь и ежегодная смена песка возвращают в город природный материал, высоко востребованный детьми разного возраста.
• Проход на каждом участке периметра. Открытый без ключа и карты, не совмещённый с автомобильным въездом, не запираемый по расписанию. Совмещение с въездом проход увеличивает дистанцию ходьбы детей вдоль потока машин.
• Считать зиму проектной категорией. Не вывозить весь снег, а сформировать место под горку — она же ветрозащита. Залить лёд. Развернуть скамейки на юг, засадить хвойные с наветренной стороны и лиственные с юга. Поменять очерёдность уборки: сначала подходы к садам и школам, потом проезжая часть. В Карлскуге это не стоило ничего.
• Задать проекту вопрос про риск. Не «как исключить», а «где здесь можно испугаться и справиться, заплатив синяком». Если ответа нет ни в одной точке, рискованная игра ушла туда, где за ней никто не смотрит.
• Проверять результат, а не смету. Считать не установленное оборудование, а детей: будний день, около шести вечера. И отдельно — кого во дворе нет (пол и возраст тех детей, которые уже не гуляют). Благоустроенный пустой двор — это среда с нулевым результатом, сколько бы в неё ни вложили.

Выделить поверхность, на которой можно рисовать.
Отдельным пунктом хочется подробно рассказать совсем свежий кейс, который прямо сейчас прошёлся по федеральным новостям, выйдя за рамки региона. В августе 2026 года в городе Болохово Тульской области четырнадцатилетняя школьница нарисовала пастельными мелками на резиновом покрытии площадки в городском парке трёх персонажей «Смешариков». Прохожие останавливались и фотографировали. Городская администрация изучила записи камер видеонаблюдения, установила личность и подала заявление в полицию, квалифицировав рисунок как порчу муниципального имущества и вандализм. Семье предложили смыть рисунок до окончания проверки — это могло стать смягчающим обстоятельством. Заступились детский омбудсмен и губернатор области; последний заметил, что порядок должен быть, но не стоит доходить до абсурда, и предложил вместо этого объявить конкурс детского рисунка на асфальте.

Формально рисовать на муниципальном имуществе не разрешается. В этом весь сюжет. Девочка сделала то, что в первой главе мы назвали присвоением, — употребила поверхность способом, автором не предусмотренным. Для того, кто отвечает за сохранность имущества, всякое непредусмотренное употребление читается как ущерб. Иначе читать его он не умеет, это устройство роли. Требование, которое стоит копейки. В каждом дворе должна быть поверхность, где рисовать разрешено: стена, щит, участок покрытия. Не «терпимо», а именно разрешено — записано в паспорте объекта, чтобы претензия предъявлялась не ребёнку, а тому, кто это место не предусмотрел. Разницу между терпимым и разрешённым мы уже комментировали: что записано как право, держится; что молча допускается, отменяется первым же распоряжением. Той же стеной закрывается ещё одна потеря из предыдущего раздела. Глухая стена, у которой можно рисовать, — это та же стена, о которую можно бить мячом. Дворовая игра на отскок исчезла как жанр именно потому, что таких стен в новых дворах не проектируется.

Всё перечисленное касается двора в тот сезон, когда им можно активно пользоваться. В большей части страны таких сезонов половина года. Поэтому следующий уровень — понять, можно ли что-то сделать внутри многоквартирого дома.

5.5. Игровая или спортивная комната внутри многоквартиного дома. Возможно ли такое?

Недавно к нам обратилась одна из наших заказчиц с предложением сделать проект для ее подъезда. Огромная пустая парадная, если договориться с соседями и организовать в ней спортивно-игровую зону, могла бы стать местом игры для компании детей долгой зимой, когда время пребывания на улице в обычном московском дворе ограничено. Нам стало интересно: возможно ли такое в России и есть ли прецеденты в мире. На второй вопрос однозначный ответ: "Да". С первым, как водится, сложнее. Давайте разберёмся.

Сингапур. Пустой первый этаж

Больше 80% процентов сингапурцев живут в государственном жилье, которое строит Совет по жилищному строительству и развитию — HDB. Это высотные башни, и у каждой первый этаж пустой. Не холл, не лобби, не коммерция — открытая крытая площадь под домом, называется void deck, «пустая палуба» или полый этаж. Появился этот этаж не сам собой. В шестидесятые квартиры на первом этаже строили как обычно, но покупатели их разлюбили: мало приватности, плохое проветривание, рядом мусоропровод. В 1969 году HDB принял решение первые этажи под жильё не отдавать, а оставлять под общественные функции — в годовом отчёте того года перечислены лавки, павильоны уличной еды, мастерские, крытые площадки для детской игры и парковки. А в 1973 году министр национального развития Э. У. Баркер принял решение, которое и сделало из этого институт: держать первые этажи открытыми как пространство, где играют дети. В биографии Э. У. Баркера, изданной в 2016 году, рассказано, как у него возникла идея. Баркер ехал по Ким-Кит-роуд в сторону Тоа-Пайо, увидел детей, мокнущих под дождём. Он сказал спутнику: «Если бы мы могли поднять дома на один уровень». Термин «void deck» появился позже (1977–78).

Что там происходит сегодня? Дни рождения и религиозные собрания. Свадьбы и похоронные бдения. Начиная с 1980 года — избирательные участки: жители тогда одобрили и близость к дому, и то, что всё на виду. Государство сдаёт часть площади некоммерческим организациям по ставкам заметно ниже рыночных, и там разместились детские сады, ясли, клубы пожилых, центры диализа, семейные консультации, участковые пункты полиции. И между всем этим — дети, потому что первый этаж под своим домом и есть то место, куда ребёнок спускается сам.

Оборудование минимально. Void deck — это колонны, плита, крыша и несколько каменных столов. Пространство не определено проектом ни под что конкретное, и именно поэтому им можно распорядиться: сегодня свадьба, завтра поминки, послезавтра выборы, а между ними — игра в мяч. В первой главе мы формулировали это как принцип: присвоить можно только то, что допускает употребление, автором не предусмотренное. Здесь пустоту заложили намеренно.

Сингапур не идиллия, и конфликты там те же, которых боится российский совет дома. Мотоциклы, которые ставят и чинят под домом. Незаконный отбор воды из кранов — в 1990 году в двух районах поставили первые краны, работающие от монеты. Шум от свадеб и поминок; жители десятилетиями пишут, что для этого есть коммерческие залы. Дети и подростки, которые шумно играют и мешают жильцам. В сентябре 2013 года в одной и той же газете вышли два письма: «игра в мяч на первом этаже опасна для имущества» и «разрешите игру в мяч на первом этаже, это здоровье и общение». Тот же спор, что у нас про школьный стадион. Отдельный сюжет — сопротивление соседей. В 2012 году жители двух районов собирали подписи против размещения центров дневного ухода за пожилыми под своими домами: часть опасалась шума и транспорта, часть — что квартиры подешевеют.

В последние годы институт сокращается. В новых кварталах void deck заметно уменьшился, лифтовые холлы стали теснее, а роль общего места перешла к «павильонам», один на несколько домов, и к садам на крышах. Кое-где общее пространство подняли на средние этажи и совместили с озеленением. Газеты писали об этом под заголовком «Исчезающая пустая палуба». Часть жителей об утрате жалеет, часть равнодушна. Тот же механизм, который мы описывали для двора. Помещение, у которого нет цены, отдают первым — просто здесь его отдают не под коммерцию, а под уплотнение.

Сингапурский случай доказывает три вещи. Пустой первый этаж под жилой башней — рабочий формат. Он существует пятьдесят лет и охватывает большинство населения страны. Он появляется решением, а не спросом. Жильцы его не просили — министр решил. Оборудование вторично. Первична площадь, крыша и отсутствие назначения.

Что из этого возможно у нас

Климат не позволяет иметь в России открытый первый этаж без стен, он заведомо будет закрытым. В парадной или подъезде по действующим нормам не может быть ничего. Лестничная клетка, поэтажный коридор, тамбур, лестничная площадка — это путь эвакуации: маршрут, по которому люди выходят из горящего дома и по которому внутрь заходит расчёт. Правила противопожарного режима, действующие с 2021 года, запрещают устраивать на лестничных клетках кладовые и другие подсобные помещения, хранить под лестничными маршами и на площадках вещи и мебель, размещать предметы на путях эвакуации, фиксировать самозакрывающиеся двери лестничных клеток и тамбуров в открытом положении и снимать предусмотренные проектом двери эвакуационных выходов. Единственное послабление, которое норма делает для мебели, — сидячие места для ожидания.

Из этого обычно делают неверный вывод: раз в подъезде нельзя ничего, то и разговор закончен. Но запрет адресован пути, а не помещению. Колясочная, велосипедная, кладовая при тамбуре — это отдельные помещения с ограждающими конструкциями и дверью, и путём эвакуации они не являются. Поэтому свод правил по многоквартирным жилым зданиям допускает их присутствие. Возможность начинается там, где кончается лестница и начинается комната. И дальше вопрос уже не пожарный, а имущественный: есть ли в вашем доме такая комната и кому она принадлежит.

• Помещение описано в норме. Свод правил по многоквартирным жилым зданиям, пункт 5.14: по заданию на проектирование на первом этаже могут предусматриваться помещение колясочной и велосипедной — для хранения детских колясок, кресел-колясок, велосипедов и самокатов. Изменением от декабря 2024 года формулировку расширили: теперь не «на первом этаже», а «на этажах». Проектировщику не нужно ничего выдумывать, в системе объект есть.
• Оно относится к общему имуществу. Колясочные, тамбуры и коридоры судебная практика относит к местам общего пользования, то есть к общему имуществу собственников.
• Закон повёрнут в сторону жильцов. Распорядиться пользованием общего имущества можно решением общего собрания квалифицированным большинством — не менее двух третей голосов. А уменьшить общее имущество, то есть отдать помещение насовсем, закон позволяет только с согласия всех собственников. Вчитайтесь: во всей этой статье механизм работал против ребёнка, здесь единственный раз он повёрнут в другую сторону.

Вот аргументы в пользу того, чтобы обсуждать использование и оснащение колясочных в качестве игровых / спортивных комнат.

• Зима. Выше мы разобрали барьер, которого нет ни в одном разговоре о среде, потому что он относится не к среде, а к телу: сборы. Летом «пойду выйду» — импульс, зимой это пятнадцать минут одевания с участием взрослого. Помещение внутри дома снимает этот барьер целиком: ни комбинезона, ни темноты, ни дороги. И снимает его на те самые полгода, когда двор не работает.
• Разновозрастность. Школа сортирует по году рождения, сад по группе, секция по уровню. Подъезд не сортирует никак: в одном доме живут все дети разных возрастов сразу, и других таких мест у городского ребёнка не осталось.
• Высотность. Во второй главе мы видели, что с двадцатого этажа ребёнка не видно и не окликнуть, и это главный барьер к тому, чтобы отпустить. До первого этажа своего дома он спускается сам. Радиус длиной в один лифт — первый радиус, который можно выдать без страха.

Что мешает

В российской новостройке первый этаж, как правило, нарезан и продан целиком: там сто процентов коммерции и ноль неназначенного. В Сингапуре пропорция обратная — около шести процентов занято, остальное свободно. Набор функций может совпасть почти буквально, а устройство противоположно.

• Первый этаж — самый дорогой ресурс застройщика. Там коммерция, и метры под общее нежилое — прямой недополученный доход. Сингапурское решение потому и потребовало министра, что рынок сам его не принимает.
• Норма есть, обязанности нет. «По заданию на проектирование ... могут предусматриваться» — то есть решение принимает заказчик. Стандарт написан, обязанность не написана. Результат одинаковый.
• Сертификация. По какому регламенту подтверждать соответствие конструкции, установленной в общем имуществе жилого дома, — открытый вопрос. Технический регламент о детских игровых площадках спортивное оборудование из своей области исключает, стандарт на детские спортивные площадки применяется добровольно, а гимнастический написан не про жилой дом.
• Собрать две трети. В доме, где значительная часть квартир сдаётся, а жильцы меняются, это тяжелее, чем кажется. Мы писали об этом в разделе про элитные кварталы: там, где никто не на виду, не работает и репутация.
• Содержание и ответственность. Кто убирает, кто чинит, кто отвечает. Это решаемо через управляющую организацию, но требует решения, а не умолчания.
• Шум. Главная причина конфликта, и Сингапур это подтверждает пятьюдесятью годами переписки в газетах. Планировать помещение надо, считая шум, а не делая вид, что его не будет.
• Правовая серая зона. Федеральный закон, перечисляя общественные места, прямо относит к ним подъезды, лестницы и лифты. Отдельное помещение с дверью — вероятно, не то же самое, что подъезд, но прямого ответа нет, а в регионах вроде Краснодарского края, где ребёнку до семи лет запрещено находиться в общественных местах без взрослого, это может оказаться существенным.

Каким такому помещению быть

Здесь мы говорим уже из собственной практики, потому что этим занимаемся. Комната с ковром и мягкими модулями закроет возраст до трёх лет и повторит ошибку двора. Работает вертикаль: пол в помещении мал, а объём не занят ничем. Системная среда с переходами между снарядами, семь типов движения, хват по детской руке, разная сложность на разных высотах — тогда одно помещение обслуживает от трех лет до подросткового возраста и не требует возрастного зонирования. Наши школьные объекты, кейсы с детским садом и приютом при монастыре — те же задачи, решённые в помещении, а не во дворе.

И одно принципиальное отличие от сингапурского случая. Void deck работает потому, что он пустой и под открытым небом: шум уходит, никто не отвечает за оборудование, режим не нужен. Закрытое помещение внутри российского дома — другая вещь: у него будет дверь, ключ, расписание и хозяин. То есть все те механизмы, которые в третьей главе превращали двор в закрытую территорию. Разница только в том, что здесь ключ у всего дома, а не у одного подъезда, и что альтернатива — не открытый двор, а ничего.

5.6. Родителю. Что из этого следует лично для вас

Обозначим иерархию принятия решений.

• Квартал. Роттердам, Эдмонтон, Карлскуга, Вена, Токио, Альметьевск — везде решение принимал тот, чья власть покрывала всю территорию города. На уровне нового квартала решение принимает застройщик, но и он позднее отторгает его. В России единица самоуправления — дом. Если не нравится, что произошло с кварталом, в России можно только переехать.
• Двор — земля вокруг дома. Хозяин — собственники вашего дома; если двор общий на несколько домов, то и собраний нужно несколько, что сразу усложняет дело. Решение принимается, деньги собираются — но выбирают по каталогу, а каталог сформирован сертификацией и стандартом, который пропускает возрастной диапазон 5-14 лет. И полгода в большей части страны этот двор стоит под снегом и в темноте. Изменить это можно, но будет медленно.
• Помещения внутри дома — колясочная, тамбур, холл первого этажа. Хозяин тот же самый, а условия другие. Такое помещение описано в своде правил; погоды и темноты внутри нет, а значит, нет и получаса на сборы, который зимой съедает половину прогулок. И закон здесь повёрнут в вашу сторону: занять помещение под нужды жильцов — две трети голосов, отдать его насовсем — согласие всех до одного. Здесь вы можете реально, решением одного собрания.
• Квартира. Хозяин — вы. Здесь вы можете всё.

Многие семьи из тех, что мы знаем, осознав дефицитарность современного города, поняли, что что-либо системно изменится в такие сроки, когда их дети вырастут, а им нужно прямо сейчас. Они приняли решение разной степени затратности и пошли на изменение способа проживания ради того, чтобы удовлетворить потребности своих детей в чувствительный период, когда движение, самостоятельное перемещение, многовозрастная компания, контакт с природными материалами, уединение, позитивный риск и даже практическая жизнь может оказать существенно влияние на диапазон возможностей всей последующей жизни. Им стало тесно в своем городе и они начали действовать. И вот какие здесь возможны практические шаги.

• Сменить город или тип поселения. Самое дорогое и самое результативное: меняются все четыре множителя разом. Кажется, ну кто может такое посоветовать, да никто, наверное. Но должно созреть изнутри. Но мы наблюдаем на семьях наших друзей и заказчиков, что решение о смене жилья часто назревает именно с приходом ребёнка, иногда — с расширением семьи. И именно потому, что текущая среда не закрывает главное и родители это чувствуют. Практически в каждый момент времени в портфолио наших зказов есть случаи, когда мы "ловим" семью в процессе переезда. Люди уезжают из мегаполисов, меняют квартиру на дом в пригороде. В более мягких вариантах — находят место для зимовки (временное жилье в тёплых регионах) или переоборудуют дачу под детские потребности, понимая, что лето — не самый слабый, а самый сильный сезон в году для детского развития. Этой статьёй мы хотели помочь семьям, уже находящимся в поиске, определиться со списком критериев хорошего места для поселения, где будет хорошо именно детям, где среда проектировалась под них. Как показал анализ, это то, что что не всегда видно на сайтах застройщиков и в каталогах, это то, где нужно вникнуть в детали, подразумевая, что даже открытое через 5-10 лет может закрыться.
• Сменить квартал внутри своего города. Менее категорично и как ни странно, легче выполнимо для тех, у кого нет своего жилья и кто живет в арендованном. Мало вырастить малыша, иногда и под школу хочется переехать. Школа сама по себе — субъект огромного значения в жизни ребёнка, а эта статья показывает, что и школьный двор, и путь до нее и возможность завести друзей (из соседних кварталов), которые смогут ходить к ребёнку в гости (физически пройдут) — в современном городе вещь не гарантированная. И опять мы обращаем ваше внимание на критерии выбора. Разница между кварталами может быть огромная. Инструмент занимает час и ничего не стоит: прийти в будний день около шести вечера и посчитать не снаряды, а детей (разных возрастов). Потом задать четыре вопроса к конкретной территории — сколько здесь детей доступно друг другу, можно ли отсюда куда-то дойти, будет ли у них свободный час, отпускают ли их.
• Работать со своим двором. Собрание, годы, сопротивление. Но список выполнимого короче, чем кажется: открыть калитку между соседними дворами, добавить снаряды на возраст от четырёх до пятнадцати, накрыть песочницу крышкой, сделать альтернативные беседки и столики, поменять очерёдность уборки снега, выделить место складиования снега, где дети играют в снегу.
• Поискать помещение внутри своего дома. Может там стоит или не по назначению используется колясочная? Две трети голосов, и вы получаете полгода, которые сейчас теряются на зиму, когда дети подъезда смогут играть вместе, не разнося квартир.
• Построить ребёнку вертикальную среду внутри квартиры и/или на частной земле - на улице. Это то, чем занимаемся мы, и это единственный пункт, который не требует ничьего согласия. Нет нужны его здесь рекламировать, про него многое сказано на этом сайте, и это выбор для тех семей, у которых осознавание необходимости уже созрело.

Чего квартира не закрывает. Вертикальная среда дома закрывает движение фоном — потому что снаряд стоит на пути, а не в расписании. Закрывает риск в управляемом виде. Даёт место, где ребёнка не видно. Частично закрывает природные материалы, если в проекте есть дерево, текстиль, металл, песок. Она прекрасно закрывает разновозрастое общение, поскольку дает идеальную среду, где дети разных возрастов (братья, сестры, гости, друзья) могут играть вместе и договариваться без взрослых, оставлять друзей на ночёвки (часто для этого используется домик или раскладные места).

Но она не закрывает радиус самостоятельных перемещений и действий — этот мир нам, взрослым, придется для своих детей создавать и развивать. Это развивают совместные выезды нескольких семей. Дача, куда приезжают с детьми. Спортивные сборы, где ребёнок неделю живёт в разновозрастной компании. Лагеря и выездные школы. Двор, который не собрался сам, приходится собирать вручную — созваниваясь, договариваясь, возя. Это работа, и она ложится на родителя дополнительно к остальному. Раньше её выполняла среда, сейчас среда в пользу ребёнка слабо работает. Болоховскую историю с рисунком девочки закончил губернатор, вмешавшийся лично. Это хороший конец и плохой механизм: ребёнка прикрыли, но могли и не прикрыть, а действовать девочке пришлось через нарушение. Пока за детское присвоение города отвечает не норма, а чьё-то личное внимание, путь изменений в пользу ребёнка проходит через риск для самого ребёнка.

Почему сейчас это важнее, чем поколение назад. Все измеряемые показатели идут в одну сторону, и ни один не выправляется сам. Критично растут показатели экранного времени, роста упорядоченности и занятости детского времени расписанием, снижается готовность родителей детей отпускать, растёт спрос на сегментирование и огораживание городских дворов. Рынок давит в сторону дальнейшего дробления города. Но есть цифра, которая объясняет, почему это не остановится само: среди дефицитов современного детства свободу и самостоятельность называют 6% родителей. Общественного движения, которое в Англии заставило соседей тратить 320 волонтёрских часов в год ради того, чтобы дети вышли на свою улицу, у нас нет даже в зачаточном состоянии. Поколение назад среда работала по умолчанию. Двор закрывал потребности детей бесплатно и почти без участия взрослых. Сегодня всё, что тогда доставалось даром, требует отдельного решения, отдельных денег и отдельного времени — и не будет получено, если решение не принять.

Вместо заключения. Чего мы не знаем и где искали

Систематических российских замеров детской самостоятельности не существует — во всяком случае, в открытом доступе. Мы искали их в академической периодике, в материалах Минстроя и в опросных данных ВЦИОМ и Российской академии образования. Единственная российская цифра о возрасте первой самостоятельной прогулки, которую мы нашли, получена девелоперской компанией в мае 2026 года; академической работы, сопоставимой с британской «Одно неверное движение» или с международным исследованием Policy Studies Institute, у нас нет. Это означает, что вся российская часть разговора о детской подвижности опирается либо на зарубежные данные, либо на частные наблюдения — включая наши собственные.

Мы не нашли ни одного исследования о том, что программы массового расселения делают с детскими сообществами. То, что сейчас происходит - в плохом смысле слова социальный эксперимент. В плохом, потому что без фиксации того, что происходит с социально нагруженными зависимыми переменными. Международная литература о переездах обширна — систематический обзор, метаанализ на шестьдесят четыре работы, лонгитюдные данные, — но она вся про переезд отдельной семьи. Случая, когда переезжает дом расселяют, он переезжает целиком и двор перестаёт существовать физически, в ней нет. Российская социология расселения занята информационной прозрачностью и доверием к властям; детей в ней нет.

Остаётся и один узкий нормативный вопрос без ответа: по какому регламенту сертифицировать нетиповую конструкцию, установленную во дворе решением собственников. Детский игровой технический регламент спортивное оборудование из своей области исключает, стандарт на детские спортивные площадки применяется добровольно, а гимнастический написан не про двор.

Наша собственная карта доступности слепа там, где ограды не нанесены на карту, — а ставят их быстрее, чем рисуют. Все московские цифры в третьей главе поэтому нижняя оценка, а не точная.

Эта статья началась с трёхлетнего мальчика на шлейке посреди пустого лётного поля. Мы написали тогда, что ограничение живёт не в среде, а в голове взрослого, и никакое благоустройство само по себе его не снимет.
Теперь можно сказать и обратное. Там, где среду у ребёнка отнято — заборами, расписанием, каталогом и темнотой в четыре часа дня, — решение тоже осталось в голове взрослого. Но внутреннее пространство дома — это то, что у современного ребёнка никто не забирал. На этом мы останавимся. У входной двери квартиры. Дальше начинается другой разговор — о детской комнате.

Источники

I. Теоретические основания и классические работы

• Александер К., Исикава С., Силверстайн М. A Pattern Language: Towns, Buildings, Construction / Oxford University Press, New York, 1977, p. 341. (Шаблон 68 «Connected Play»: связать группы не менее чем из 64 домохозяйств полосой земли, не пересекающей транспорт, и установить её как общее игровое пространство. Уровень уверенности автора помечен как средний — расчёт предложен как гипотеза, а не как норматив.)
• Выготский Л. С. Мышление и речь. — М.: Лабиринт, 1999. (Зона ближайшего развития: расстояние между тем, что ребёнок делает самостоятельно, и тем, что делает в сотрудничестве с более способным партнёром.)
• Дольто Ф. На стороне ребёнка. — Екатеринбург: Рама Паблишинг, 2013 (ориг. 1985). (Городской ребёнок перемещается больше прежнего, но пассажиром: «заточение просто переносится из одной точки в другую». Об изгнании из детских игр оправданных опасностей и о том, что это толкает к риску бессмысленному.)
• Джекобс Дж. Смерть и жизнь больших американских городов / пер. с англ. Л. Мотылёва. — М.: Новое издательство, 2011. (Безопасность улицы обеспечивают не ограждения и надзор, а постоянное присутствие людей, пользующихся улицей по своим делам.)
• Монтессори М. Дом ребёнка. Метод научной педагогики. — М.: АСТ, 2005. (Практическая жизнь как отдельный канал развития: реальная работа с реальным результатом и реальной ценой ошибки.)
• Осорина М. В. Секретный мир детей в пространстве мира взрослых. — СПб.: Питер, 1999. (Тайные места, укрытия и штабы как устойчивое явление детской субкультуры, воспроизводящееся от старших детей к младшим без передачи от взрослых.)
• Heft, H. Affordances of children's environments: a functional approach to environmental description / Children's Environments Quarterly, 5(3), 1988, pp. 29–37. (Таксономия аффордансов: пространство описывается через то, что в нём можно сделать, а не через то, как оно выглядит.)
• Kyttä, M. Affordances of children's environments in the context of cities, small towns, suburbs and rural villages in Finland and Belarus / Journal of Environmental Psychology, 22(1), 2002, pp. 109–123. (Интервью с детьми 8–9 лет: Финляндия — 98, Беларусь — 143. Таксономия Хефта применена к средам разной степени урбанизации.)
• Kyttä, M. The extent of children's independent mobility and the number of actualized affordances as criteria of a child-friendly environment / Journal of Environmental Psychology, 24(2), 2004, pp. 179–198. (Модель Буллербю: два критерия детской дружественности среды и петля между самостоятельным передвижением и реализацией возможностей.)

II. Эмпирические исследования

Самостоятельность и мобильность

• Barker, J. E., et al. Less-structured time in children's daily lives predicts self-directed executive functioning / Frontiers in Psychology, 5, 2014, art. 593. (Чем больше у детей 6–7 лет неструктурированного времени, тем лучше развиты самонаправляемые исполнительные функции; со структурированным временем связь обратная.)
• Hillman, M., Adams, J., Whitelegg, J. One False Move: A Study of Children's Independent Mobility / Policy Studies Institute, London, 1990. (Сравнение 1971 и 1990 годов: доля английских детей 7–8 лет, добиравшихся до школы без взрослых, упала с 80% до 9%; за тот же период трафик вырос почти вдвое, а детская смертность на дорогах упала почти вдвое.)
• Shaw, B., Bicket, M., Elliott, B., Fagan-Watson, B., Mocca, E., Hillman, M. Children's Independent Mobility: an international comparison and recommendations for action / Policy Studies Institute, London, 2015. (18 303 ребёнка 7–15 лет в 16 странах, опрос 2010–2012. Финляндия — лидер почти по всем индикаторам. Главный ограничивающий фактор повсеместно — автомобильный трафик. Финскую часть вела Marketta Kyttä.)
• Veitch, J., Salmon, J., Ball, K. Individual, social and physical environmental correlates of children's active free-play: a cross-sectional study / International Journal of Behavioral Nutrition and Physical Activity, 7, 2010, art. 11. (187 детей 8–9 лет, Мельбурн. Улица без сквозного проезда повышает шансы на игру примерно вчетверо, много друзей поблизости — втрое, но сильнее всего действует родительская оценка безопасности. Место игры не влияет на суточный объём движения.)
• Whitzman, C., Mizrachi, D. Creating child-friendly high-rise environments: beyond wastelands and glasshouses / Urban Policy and Research, 30(3), 2012, pp. 233–249. (Дети 8–12 лет в высотной застройке. Дети из социального жилья попадают в «Пустошь», из частного — в «Оранжерею». В Буллербю не попадает никто.)

Разновозрастность и игра

• Goldman, J. A. Social participation of preschool children in same- versus mixed-age groups / Child Development, 52(2), 1981, pp. 644–650. (В разновозрастных группах дошкольники реже играют параллельно и чаще совместно, агрессивных действий меньше.)
• Gray, P. The special value of children's age-mixed play / American Journal of Play, 3(4), 2011, pp. 108–146. (Младшие быстрее осваивают сложные навыки, подражая старшим; старшие учатся вести и закрепляют собственное знание через наставничество.)
• Gray, P., Feldman, J. Playing in the zone of proximal development / American Journal of Education, 110(2), 2004, pp. 108–145. (В разновозрастной группе задачу ребёнку достраивает не взрослый, а ребёнок постарше — непрерывно и без организованной методики.)

Природа, микробиом, животные

• Hanski, I., von Hertzen, L., Fyhrquist, N., et al. Environmental biodiversity, human microbiota, and allergy are interrelated / PNAS, 109(21), 2012, pp. 8334–8339. (Первоисточник гипотезы биоразнообразия.)
• Roslund, M. I., Puhakka, R., Grönroos, M., et al. Biodiversity intervention enhances immune regulation and health-associated commensal microbiota among daycare children / Science Advances, 6(42), 2020, eaba2578. (Дворы детских садов засыпали лесной подстилкой и дёрном. За 28 дней изменился микробиом, выросли маркеры здоровой иммунной регуляции. Сравнение с контрольными садами, без плацебо.)
• Roslund, M. I., Parajuli, A., Hui, N., et al. A placebo-controlled double-blinded test of the biodiversity hypothesis of immune-mediated diseases / Ecotoxicology and Environmental Safety, 242, 2022, 113900. (Двойное ослепление: песок, обогащённый почвой, против визуально идентичного, подкрашенного торфом. Дети 3–5 лет, 14 дней. Рост IL-10 и регуляторных Т-клеток. Выборка мала: по 13 детей в группе.)
• Stein, M. M., et al. Innate immunity and asthma risk in Amish and Hutterite farm children / The New England Journal of Medicine, 375(5), 2016, pp. 411–421. (Астма у детей-амишей вчетверо реже, аллергическая сенсибилизация вшестеро; эндотоксина в домашней пыли почти в семь раз больше.)

Риск и высота

• Adolph, K. E., Kretch, K. S., LoBue, V. Fear of heights in infants? / Current Directions in Psychological Science, 23(1), 2014, pp. 60–66. (Свидетельств врождённого страха высоты нет; осторожность специфична для позы и нарабатывается заново для каждого способа передвижения.)
• Brussoni, M., et al. What is the relationship between risky outdoor play and health in children? / International Journal of Environmental Research and Public Health, 12(6), 2015. (Обзор 21 исследования: рискованная игра связана с большей активностью и лучшим социальным здоровьем и не повышает серьёзный травматизм.)
• Gibson, E. J., Walk, R. D. The «visual cliff» / Scientific American, 202(4), 1960, pp. 64–71. (Классический эксперимент, десятилетиями читавшийся как доказательство врождённого страха высоты.)
• Sandseter, E. B. H. Categorising risky play — how can we identify risk-taking in children's play? / European Early Childhood Education Research Journal, 15(2), 2007. (Шесть категорий рискованной игры: высота, скорость, опасные инструменты, близость стихий, возня и борьба, возможность исчезнуть из виду.)

Свет, мелатонин, сон

• Hartstein, L. E., et al. High sensitivity of melatonin suppression response to evening light in preschool-aged children / Journal of Pineal Research, 72(2), 2022, e12780. (36 детей 3–5 лет, час света пятнадцати уровней яркости перед сном: подавление мелатонина на 69–99%. К статье опубликована поправка 2023 года.)
• Paksarian, D., et al. Association of outdoor artificial light at night with mental disorders and sleep patterns among US adolescents / JAMA Psychiatry, 77(12), 2020, pp. 1266–1275. (10 123 подростка: в самом засвеченном квартиле отход ко сну на 29 минут позже и сон на 11 минут короче.)

Время, расписание, экраны

• Hofferth, S. L., Sandberg, J. F. Changes in American children's time, 1981–1997 / в кн.: Children at the Millennium (Advances in Life Course Research, vol. 6), ред. S. Hofferth, T. Owens. — New York: Elsevier Science, 2001, pp. 193–229. (Неструктурированное время на улице сократилось примерно вдвое, свободная игра у детей 6–8 лет — на четверть, время на домашние задания выросло на 145%.)
• Hurwitz, L. B., Bickham, D. S., Moukalled, S. H., Rich, M. Only So Many Hours in a Day: Early Childhood Screen Time in Boston and Mexico City / International Journal of Communication, 14, 2020, 21 pp. (Дневники использования времени 198 детей. Время на улице обратно связано с экраном в обоих городах.)
• Putnick, D. L., Trinh, M.-H., Sundaram, R., et al. Displacement of peer play by screen time: associations with toddler development / Pediatric Research, 93, 2023, pp. 1425–1431. (3894 ребёнка. Экран не вытеснил чтение со взрослым, но вытеснил игру со сверстниками; на развитие влиял именно через эту утраченную игру.)

Переезд и социальные связи

• Coleman, J. S. Social Capital in the Creation of Human Capital / American Journal of Sociology, 94 (Supplement), 1988, pp. S95–S120. (Частота переездов семьи — один из самых сильных предикторов отсева из школы: социальные отношения разрываются при каждом переезде.)
• Henkels, J. H. D., Stevens, G. W. J. M., de Valk, H. A. G. The Relation between Residential Mobility and Internalizing and Externalizing Problems in Adolescence / Journal of Youth and Adolescence, 53, 2024, pp. 2234–2250. (Значимым оказалось субъективное переживание переезда как неприятного.)
• Jelleyman, T., Spencer, N. Residential mobility in childhood and health outcomes: a systematic review / Journal of Epidemiology and Community Health, 62(7), 2008, pp. 584–592. (Высокая частота переездов в детстве связана с поведенческими проблемами у детей и подростков.)
• Simsek, M., Costa, R., de Valk, H. A. G. Childhood residential mobility and health outcomes: a meta-analysis / Health & Place, 71, 2021, 102650. (64 исследования, 844 оценки эффекта, 1989–2020. Связь от малой до средней; зависит от возраста и числа переездов.)

Сезонность активности и зимний сон

• Loucaides, C. A., Chedzoy, S. M., Bennett, N. Differences in physical activity levels between urban and rural school children in Cyprus / Health Education Research, 19(2), 2004, pp. 138–147. (256 детей, шагомер, по четыре будних дня зимой и летом. Зимой городские активнее сельских, летом — наоборот.)
• Rich, C., Griffiths, L. J., Dezateux, C. Seasonal variation in accelerometer-determined sedentary behaviour and physical activity in children: a review / International Journal of Behavioral Nutrition and Physical Activity, 9, 2012, art. 49. (Сезонные различия обнаружены во всех британских работах и не обнаружены в части зарубежных.)
• Tourula, M., Isola, A., Hassi, J. Children sleeping outdoors in winter: parents' experiences of a culturally bound childcare practice / International Journal of Circumpolar Health, 67(2–3), 2008, pp. 269–278. (116 семей, Оулу. Дневной сон на улице длиннее домашнего. Диапазон температур от −27 до +5 °C. Метод — опрос родителей.)

Пешеходная доступность

• Horák, J., et al. Spatial Pattern of the Walkability Index, Walk Score and Walk Score Modification for Elderly / ISPRS International Journal of Geo-Information, 11(5), 2022, art. 279. (Сильные пространственные различия между статистическими индексами и индексами на основе реальной дорожной сети.)
• Horák, J., et al. Walking barriers in older age: A comparison of perceived and measured conditions / Journal of Transport Geography, 134, 2026, art. 103901. (Сравнение субъективных барьеров со сведениями ГИС-систем.)

Санитарное состояние песочниц

• Fakhri, Y., Gasser, R. B., Rostami, A., et al. Toxocara eggs in public places worldwide — A systematic review and meta-analysis / Environmental Pollution, 242, 2018, pp. 1467–1475. (Объединённая доля загрязнённых общественных пространств — 21%.)
• Otero, D., Alho, A. M., Nijsse, R., et al. Environmental contamination with Toxocara spp. eggs in public parks and playground sandpits of Greater Lisbon / Journal of Infection and Public Health, 11(1), 2018, pp. 94–98. (85,7% песочниц; преобладает Toxocara cati.)
• Самофалова Н. А., Вагин Н. А. Зарубежные исследования по изучению контаминации яйцами Toxocara spp. почвы общественных территорий / Научное обозрение. Медицинские науки, 2020, № 2, с. 51–56. (Отсюда сопоставление Фландрии: 14% общественных песочниц против 2% в детских садах.)

III. Нормы, законы и стандарты

Российские

• Водный кодекс Российской Федерации от 03.06.2006 № 74-ФЗ, статья 6, части 6 и 8. (Береговая полоса шириной двадцать метров предназначается для общего пользования; каждый гражданин вправе пользоваться ею без механических транспортных средств для передвижения и пребывания около неё.)
• Земельный кодекс Российской Федерации от 25.10.2001 № 136-ФЗ, статья 27, пункт 8. (Запрет приватизации земельных участков в пределах береговой полосы; норма введена статьёй 14 ФЗ от 03.06.2006 «О введении в действие Водного кодекса».)
• Жилищный кодекс Российской Федерации от 29.12.2004 № 188-ФЗ, статьи 36, 44, 46. (Состав общего имущества собственников помещений; уменьшение общего имущества возможно только с согласия всех собственников; решения о пользовании общим имуществом принимаются не менее чем двумя третями голосов.)
• Федеральный закон от 24.07.1998 № 124-ФЗ «Об основных гарантиях прав ребёнка в Российской Федерации», статья 14.1. (Не допускается нахождение лиц до 18 лет в ночное время в общественных местах без сопровождения взрослых. Ночное время — с 22 до 6 часов. Возраст может быть снижен законом субъекта не более чем на два года. Норм, ограничивающих дневное нахождение, федеральное законодательство не содержит.)
• Федеральный закон от 22.11.1995 № 171-ФЗ, статья 16. (Относит к общественным местам дворы, подъезды, лестницы, лестничные площадки, лифты жилых домов, детские площадки и зоны рекреационного использования.)
• Закон Краснодарского края от 21.07.2008 № 1539-КЗ «О мерах по профилактике безнадзорности и правонарушений несовершеннолетних». (Детям до 7 лет — запрет круглосуточно, от 7 до 14 — с 21:00 до 6:00, от 14 до 18 — с 22:00 до 6:00. К общественным местам отнесены места общего пользования в жилых домах и территории, прилегающие к домам, включая детские площадки.)
• Постановление Правительства РФ от 16.09.2020 № 1479 «Об утверждении Правил противопожарного режима в Российской Федерации» (ред. от 03.02.2025), раздел об эвакуационных путях и выходах. (Запрет устраивать на лестничных клетках кладовые и подсобные помещения; запрет хранить под лестничными маршами и на площадках вещи и оборудование из горючих материалов; запрет размещать мебель на путях эвакуации, за исключением сидячих мест для ожидания; запрет фиксировать самозакрывающиеся двери в открытом положении.)
• Постановление Правительства РФ от 02.08.2019 № 1006 «Об утверждении требований к антитеррористической защищённости объектов (территорий) Министерства просвещения…». (Категорирование объектов, паспорт безопасности, обязательные инженерно-технические мероприятия.)
• Постановление Правительства Москвы от 02.07.2013 № 428-ПП «О порядке установки ограждений на придомовых территориях в городе Москве». (Решение общего собрания собственников, согласование с советом депутатов муниципального округа, тридцать дней на рассмотрение. Основание для отказа — необеспечение круглосуточного беспрепятственного проезда пожарной техники, полиции, скорой помощи, МЧС, газового хозяйства и коммунальных служб. Пешеход в документе не фигурирует. В марте 2026 года утверждена новая редакция Порядка — цитировать следует действующую.)
• Приказ Департамента образования г. Москвы от 28.05.2012 № 363 «О повышении эффективности использования территорий государственных образовательных учреждений». (Обязывает обеспечить доступ жителей во внеурочное время до 21:00, включая каникулы и выходные; ограничение этого права признано недопустимым.)
• Письмо Минобрнауки России от 30.10.2015 № 09-3030 и методические рекомендации по обеспечению доступности спортивной инфраструктуры общеобразовательных организаций (утв. Минпросвещения 08.09.2021, Минспортом 06.09.2021). (Совместное использование адресовано организованным группам населения; решение отнесено к компетенции региона и муниципалитета.)
• ГОСТ Р 52169-2012. Оборудование и покрытия детских игровых площадок. Безопасность конструкции и методы испытаний. Общие требования. (п. 4.3.16 — элемент для захвата 16–45 мм; п. 4.3.17 — элемент для ухвата не более 60 мм; п. 4.3.28.3–4.3.28.4 — расстояние между ступенями не менее 140 мм; п. 4.3.31.4 — диаметр раскачивающегося каната 25–45 мм.)
• ГОСТ Р 55677-2013. Оборудование детских спортивных площадок. Безопасность конструкции и методы испытаний. Общие требования. (Оборудование не рассчитано на детей до трёх лет. Требований к сечению элементов хвата не содержит.)
• ГОСТ Р 55678-2013. Оборудование детских спортивных площадок. Безопасность конструкции и методы испытаний спортивно-развивающего оборудования. (Оборудование не рассчитано на детей до семи лет. Национальный стандарт, применяется добровольно.)
• ГОСТ Р 56446-2022. Оборудование гимнастическое. Общие требования безопасности и методы испытаний. Приказ Росстандарта от 27.12.2022 № 1610-ст. (Среди рисков назван «неподходящий эргономичный дизайн». Требований к сечению элементов хвата не содержит.)
• Стандарт комплексного развития территорий. Каталог 1. Элементы и узлы открытых пространств / Минстрой России, ДОМ.РФ, КБ «Стрелка». М., 2019. (Руководство по созданию безопасных и функциональных дворов: зонирование площадок по возрастам, использование природных материалов, подбор уличной мебели, долговечных покрытий, освещения и типов озеленения.)
• ТР ЕАЭС 042/2017 «О безопасности оборудования для детских игровых площадок» / Евразийская экономическая комиссия, принят Решением Совета ЕЭК от 17 мая 2017 года № 42. (Официальный технический регламент, устанавливающий обязательные требования безопасности к игровому оборудованию и покрытиям на территории всего Евразийского экономического союза.)
• ГОСТ Р 55679-2013 «Оборудование детских спортивных площадок. Безопасность при эксплуатации» / Росстандарт, введен в действие с 1 января 2015 года. (Национальный стандарт РФ, определяющий правила монтажа, регулярного осмотра, обслуживания и безопасного использования уличных детских спортивных комплексов.) [Электронный кодекс; Росстандарт]
• СП 54.13330.2022 с изменением № 2 «Здания жилые многоквартирные. Актуализированная редакция СНиП 31-01-2003» / Минстрой России, утвержден приказом от 13 мая 2022 года № 361/пр (Изменение № 2 введено в действие приказом Минстроя России). (Свод правил, регулирующий проектирование и строительство многоквартирных домов; Изменение № 2 скорректировало требования к планировке и параметрам жилых зданий.) [Минстрой РФ; ТИФЛОЦЕНТР]

Зарубежные

• Fédération Internationale de Gymnastique. Apparatus Norms, Parts I–III, редакция 2023. (Перекладина — 2,8 см ± 0,01. Кольца — профиль 2,8 см ± 0,1. Конь — ручка 3,4 см ± 0,1. Женские брусья — 4,0 см, интервал 3,92–4,04.)
• Road Traffic Regulation Act 1984, section 29: Power to prohibit traffic on roads to be used as playgrounds. (Преемник Street Playgrounds Act 1938 через Road Traffic Act 1960. Пункт 2 обязывает сохранить разумный доступ к зданиям на улице.)
• Countryside and Rights of Way Act 2000, Part I. (Законное право пешего доступа к открытым землям — горам, пустошам, вересковым угодьям и общинным землям; механизм карты путей общего пользования.)
• UK Parliament. Enclosing the land / Living Heritage. (С 1604 по 1914 год парламент принял более 5200 актов об огораживании, охвативших около 6,8 млн акров — примерно пятую часть территории Англии.)
• Utah S.B. 65, Child Neglect Amendments, 2018 General Session. (Из определения родительского пренебрежения выведены дорога в школу пешком, бегом или на велосипеде; поездка до ближайших магазинов и мест отдыха; игра на улице; ожидание в машине. Возраст в законе не назван.)
• 義務教育諸学校等の施設費の国庫負担等に関する法律施行令 (Постановление о применении Закона о государственном софинансировании расходов на здания школ обязательного образования), Япония, 1958, № 189, статья 4. (Расстояние до школы: для начальной — примерно в пределах четырёх километров, для средней — шести. Это критерий, при котором государство софинансирует укрупнение школ, а не безусловное требование к размещению.)

IV. Городские программы и официальные документы муниципалитетов

Роттердам

• City of Rotterdam. How to build a Child Friendly City. Rotterdam, city with a future / Youth, Education & Society department, октябрь 2010. (Четыре строительных блока: жильё от 85 м², комната каждому ребёнку, общая игровая в домах выше четырёх этажей; игровой тротуар 3–5 м; школьный двор в соотношении покрытие/зелень 2:1; лиминальное пространство между дверью и улицей.)
• Steemers, M., de Bont, S. Trend-setting at local government level: Rotterdam standard for outdoor play areas / Playground@Landscape, 4/2014. (Авторы — сотрудники городских департаментов. Разработка норматива с 2003 года, обкатка в девяти районах в 2005–2006, утверждение в октябре 2008. Определение барьерного квартала.)
• Gill, T. How a focus on child-friendliness revived one city's fortunes, 26 апреля 2018. (Звание худшего города 2006 года, бюджеты двух фаз, 1400 игровых пространств, потеря половины парковочных мест на перестроенных улицах.)
• van den Berg, M. City Children and Genderfied Neighbourhoods: The New Generation as Urban Regeneration Strategy / International Journal of Urban and Regional Research, 2013. (Критика: детская программа как инструмент джентрификации, «замена части нынешнего населения новым, более подходящим поколением».)
• Дусе Б., Кундерс К. «По крайней мере, это больше не гетто»: опыт джентрификации и «урбанизм ложного выбора» в роттердамском районе Африкандервейк / Urban Studies, 2018. (Анализ опыта местных жителей в условиях городской перестройки, которая часто преподносится властями как единственный способ спасти район от упадка.)

Вена

• City of Vienna. Gender Mainstreaming in Urban Planning and Urban Development / Urban Development Vienna. (Руководство города по гендерно-чувствительному планированию, включая принципы проектирования парков.)
• Metropolis. Gender-sensitive park design at Einsiedlerpark and St. Johann Park / Urban Sustainability Exchange. (Девочки 10–13 лет посещают парки втрое реже мальчиков. В апреле 1999 года объявлен европейский конкурс на переделку двух парков пятого района; шесть бюро работали с посетителями, социологами и профильными специалистами; работы завершены в 2001 году. Решение — членение пространства, разнообразие площадок, больше мест для сидения и больше света.)
• Sidorova, M. More Girls To Parks! Case Study of Einsiedler Park, Vienna / WPS Prague, 2017. (Репортаж с экскурсии ландшафтного архитектора департамента парков Вены: «стратегия быстрого притяжения» вдоль главных дорожек, раскрытие ограды клетки для мяча с трёх сторон, платформа для сидения внутри игровой зоны, вторая площадка, намеренно оставленная без разметки и оборудования.)

Нидерланды

• Stichting Pressiegroep Stop de Kindermoord / Stichting Kinderen Voorrang. Архив организации, Nationaal Archief, Den Haag, номер доступа 2.19.198. (Организация учреждена 22 марта 1973 года в Эйндховене. Прямым поводом послужила статья журналиста газеты De Tijd, написанная в сентябре 1972 года после того, как его дети попали в дорожные происшествия: один ребёнок погиб, другой был ранен. Организация сопровождала жилые сообщества в спорах о транспорте в их кварталах и учредила Национальный день игры на улице. В 1993 году переименована в Kinderen Voorrang!, в 2000-м вошла в объединённую организацию по безопасности дорожного движения.)

Лондон и Бристоль

• Playing Out. Temporary Play Street Orders: Legal Briefing, обновление август 2025. (Три юридических пути, рекомендации министерства транспорта 2019 года, требования к процедуре и практика муниципалитетов.)
• Watson, S. 'The freedom of the place during daylight hours': urban renewal and the fight over play streets in Newcastle upon Tyne, c.1955–1980 / Planning Perspectives, 2025. (История борьбы за игровые улицы в период массовой реконструкции.)
• D'Haese, S., Van Dyck, D., De Bourdeaudhuij, I., et al. Organizing "Play Streets" during school vacations can increase physical activity and decrease sedentary time in children / International Journal of Behavioral Nutrition and Physical Activity, 12, 2015, art. 14. (Гент, лето 2013. Умеренная и интенсивная нагрузка выросла с 27 до 36 минут против снижения с 27 до 24 в контроле; компенсации не было.)

Барселона

• Ajuntament de Barcelona. The Sant Antoni superblock cuts traffic circulation by 82% / Qualitat de l'aire. (Движение на улице Комте Боррель сократилось с 7216 до 1266 автомобилей.)
• Agència de Salut Pública de Barcelona. Salut als Carrers. Results report / ASPB, 2021. (По Сант-Антони — снижение NO₂ примерно на 25% и PM10 на 17% в зоне вмешательства.)

Эдмонтон

• City of Edmonton. For the Love of Winter: Strategy for Transforming Edmonton into a World-Leading Winter City, одобрена городским советом в октябре 2012; план реализации — сентябрь 2013. (Десять целей, охватывающих проектирование, освещение, зимнюю культуру и активный образ жизни на улице. Направление «наша зимняя история» стоит наравне с проектными.)
• City of Edmonton. Winter Design Guidelines: Transforming Edmonton into a Great Winter City, декабрь 2016. (Пять принципов: ветрозащита, доступ солнца, снег как проектная категория, цвет, свет и инфраструктура. Расчёт теней подают на 9:00, полдень и 15:00 четырежды в год. Для строений выше шести этажей предписано привлекать специалиста по микроклимату.)
• City of Edmonton. Policy C588: Winter Design Policy, декабрь 2016. (Политика, придающая рекомендациям по зимнему проектированию статус городского документа.)
• Knowles, R. L. Sun Rhythm Form. — Cambridge, MA: MIT Press, 1981. (Классическая работа о зависимости освещённости улиц от ориентации сетки; основа солнечного раздела эдмонтонских рекомендаций.)

Карлскуга

• Karlskoga kommun. Изменение порядка зимней уборки, 2013; предшествующий гендерный аудит городских расходов — 2011, в рамках программы «Program för Hållbar Jämställdhet». (Новая очерёдность: подходы к детским садам и школам и пешеходные пути в первую очередь. Дополнительных затрат не потребовалось.)
• Schyllander, J. Fotgängarolyckor: statistik och analys / Myndigheten för samhällsskydd och beredskap, MSB744, сентябрь 2014. (27 000 падений пешеходов в год против 2 200 наездов; 74% падений вызваны снегом и льдом; падения во дворах в статистику не входят — там ещё 15 000 пострадавших.)
• SVT Nyheter Värmland. Lösningen i Karlskoga: Jämställd snöröjning; Sveriges Radio P4 Värmland. Karlskoga kommun kör med genusmedveten snöröjning. (Порядок уборки, слово gubbröjning, происхождение практики из курса для руководителей департаментов.)

Сингапур

• Tan, A. The Story of Void Decks / National Heritage Board, Community Heritage Series III, Singapore, 2013. (Официальная иллюстрированная брошюра; замысел void deck — «ощущение передышки» в плотной городской среде и возможность для соседского общения.)
• Koh, J. Void Deck / Singapore Infopedia, National Library Board, 2015. (Решение HDB 1969 года не отдавать первые этажи под жильё; решение министра национального развития Э. У. Баркера 1973 года держать их открытыми как пространство для детской игры; термин появился в отчётах только в 1977–78. Функции, аренда некоммерческим организациям, конфликты, сокращение формата в новых кварталах.)
• Cairns, S., Jacobs, J. M., et al. Void Deck / в кн.: Lim, W. S. W. Public Space in Urban Asia. — Singapore: World Scientific, 2014, pp. 80–89. (Раздел «The Void Deck Gamble»: пространство задумано без определённой функции в расчёте на формирование сообщества.)
• Ooi, G. L., Tan, T. T. W. The Social Significance of Public Spaces in Public Housing Estates / в кн.: Chua, B. H., Edwards, N. (eds.) Public Space: Design, Use, and Management. — Singapore University Press, 1992, pp. 69–81. (Формулировка «радикальное принятие функциональной неопределённости».)
• Sim, S. E. W. Barker: The People's Minister. — Singapore: Straits Times Press, 2016, p. 313. (Происхождение идеи: разговор 1973 года по дороге в Тоа-Пайо о детях, мокнущих под дождём: «Если бы мы могли поднять дома на один уровень».)

Альметьевск

• velonation.bike. Альметьевск: 50 км велодорожек построено, 22 октября 2016. (Сеть выделенных велодорожек, спроектированная датским бюро Copenhagenize Design Company.)
• e-Almet.ru. Велодорожки зимой будут очищаться от снега, 17 октября 2016. (Закупка техники для уборки тротуаров и велодорожек; задача городского руководства — полная очистка велодорожек в зимний период.)

V. Опросы, телеметрия и публикации в СМИ

• ВЦИОМ. От чего нужно защищать современных детей? / Аналитический обзор, 1 июня 2022. (Главной опасностью 57% назвали гаджеты. Сайт отдаёт ошибку доступа; цифры приводятся по републикациям, в частности в «Учительской газете» от 1 июня 2022.)
• ВЦИОМ. Детское счастье: вчера и сегодня / Аналитический обзор, 1 июня 2023. (Среди дефицитов современного детства свободу и самостоятельность назвали 6%. Сайт отдаёт ошибку доступа; цифры по републикациям.)
• ГК «КОРТРОС». Опрос: большинство россиян отпускают детей гулять одних в 8–10 лет / УралБизнесКонсалтинг, 22 мая 2026. (Опрос более 1000 респондентов. Девелоперский, метод и формулировки не раскрыты, выборка смещена к Москве — 35% респондентов.)
• Kids360. Исследование: дети злоупотребляют телефонами на каникулах / Блог сервиса «Где мои дети», 2024. (Телеметрия более 300 000 пользователей 7–13 лет: учебный период около 5 ч 10 мин в день, каникулы около 6,5 ч. Выборка самоотобранная — дети родителей, установивших родительский контроль.)
• Российская академия образования. 70 процентов школьников проводят за смартфонами почти все свободное время / «Российская газета», федеральный выпуск № 283(8634), 14 декабря 2021. (Опрос почти 14 000 школьников 10–18 лет. Первичная публикация РАО в открытом доступе не найдена.)
• Нерубенко А. Могут ли дети играть летом на территории школы? / «Мел», 25 августа 2021. (Порядок действий, если охранник выгоняет детей со школьного стадиона, — вплоть до прокуратуры.)
• Медведев И. «Не в пользу властей всё обернулось» — мама девочки, нарисовавшей смешариков на площадке, подвела итоги этой абсурдной истории / Business FM, 20 августа 2026. (Болохово Киреевского района Тульской области, август 2026: четырнадцатилетняя школьница нарисовала пастельными мелками персонажей мультфильма на резиновом покрытии в городском парке; администрация установила личность по камерам и подала заявление в полицию, квалифицировав рисунок как порчу муниципального имущества и вандализм; вмешались детский омбудсмен и губернатор области.)

VI. Авторские материалы

• Спорткомплексы Чистовых-Павловых. Методология. (Три принципа вертикальной подготовленной среды: вариативность, системность, трёхмерность.)
• Спорткомплексы Чистовых-Павловых. Умное тело: методология деревянного спортивного комплекса для кабинета нейропсихолога. (Механизм созревания вестибулярной и проприоцептивной систем через движение; среда как актант в коррекционной работе.)
• Спорткомплексы Чистовых-Павловых. Движение и трудности обучения: дислексия, дисграфия, дискалькулия, диспраксия. (Как телесный фундамент работает на чтение, письмо, счёт и речь.)
• Спорткомплексы Чистовых-Павловых. Подготовленная среда и крупная моторика. Международная картина и наше место в ней. (Пять подходов к подготовленной среде на общем нейробиологическом основании; зона ближайшего развития у Выготского и в разновозрастной группе.)
• Спорткомплексы Чистовых-Павловых. Горизонталь Монтессори и вертикаль Чистовых-Павловых. Две комплементарные среды. (Практическая жизнь как отдельный канал развития и её редукция в городской квартире.)
• Спорткомплексы Чистовых-Павловых. Экраны, природа и движение. Современный городской контекст детства. (Гипотеза вытеснения, российские данные по экранному времени, арифметика суток.)
• Спорткомплексы Чистовых-Павловых. Дача, природа и движение. (Практическая жизнь и позитивный риск в загородном укладе; лето как самый сильный сезон детского развития.)
• Спорткомплексы Чистовых-Павловых. Школа в движении. (Системное внедрение движения в школах; случай школы в Жуковском, потерявшей прогулки при переезде в центр города.)
• Спорткомплексы Чистовых-Павловых. Спорткомплексы Скрипалёва: особенности. (Семь базовых типов движения: перелазы, висы, качание, вращение, балансирование, прыжки, катание.)
• Спорткомплексы Чистовых-Павловых. Автономный каркас для кабинетов коррекции. (Предложение для кабинетов нейропсихологов.)
• Спорткомплексы Чистовых-Павловых. Солба: спорткомплекс в монастыре. (Задача уединения в просматриваемом насквозь зале: комплекс как способ разделить пространство на места для одного-двоих-троих.)
• Baby-n-travel. Как обучить следованию. (Лестница навыка следования от свободного ползания до навигации по незнакомому маршруту; убегание как обратная сторона несформированного инстинкта.)
• Baby-n-travel. Скалолазные сборы: практика отпускания. (Позитивный риск и родительское отпускание в разновозрастной компании.)
• Baby-n-travel. Домашний спорткомплекс и Спорткомплекс на даче своими руками. (Два первых комплекса, с которых начался проект.)
• Baby-n-travel. Зимовки. (Опыт проживания холодной части года у моря.)
• Baby-n-travel. Школа, которая учит жить. (О выборе школы и о том, что за ней стоит для семьи.)