Ребёнок в городе. Семь потребностей, которым должна отвечать городская среда

Несколько лет назад мы путешествовали по Англии. Музей авиации под открытым небом, мы сидим на лавочке у столовой, пьём чай — и тут нас настигает культурный шок. По абсолютно пустому недействующему лётному полю идёт английская семья: родители и двое детей, младшему года три. Вокруг трава, ни одной машины. Младший — на поводке. Не за шею, за плечи и грудь, шлейкой. Он хочет бегать, рвётся на волю. Как собачка. Хуже, чем собачка, — ведь это человек. Где ему бегать, если не здесь? Родители тянут, раздражаются на его непокорность, в конце концов берут на руки и уносят к машине. Плохо себя вёл — уехали. Мы сидим как громом поражённые. Поле пустое, машин нет, опасности нет — а привязь есть.

Но есть и второй пример, из той же поездки, и он как раз про обустройство среды. Хозяева коттеджа дают нам наводку на пешеходный маршрут. Мы в Озёрном крае — самой живописной части Англии, славящейся ландшафтами и прогулками. Объезжая её на машине, замечаем: публичной, общественной земли здесь практически нет. Всё поделено на частные наделы, и границы собственности уважаются веками. Я вздыхаю разочарованно: такие красоты — и всё за оградами и живыми изгородями, низенькими, но непроходимыми. Выясняется, что всё не так. Земля частная, но это национальный парк, и по частной земле проложены общественные тропы. Каждая упирается в ограду. Где-то калитка открывается — табличка просит закрыть её за собой, чтобы не убегал скот. Где-то ограда оборудована перелазом: «Уважаемые гости, перелазьте, пожалуйста». И перелаз этот по силам трёхлетнему ребёнку. Наша дочь в восторге: мы не просто гуляем, мы постоянно что-нибудь перелезаем.

Цифра, из которой выросла эта статья

В 1990 году, за четверть века до нашей поездки, в Британии вышло исследование с названием, которое звучит как диагноз, — «Одно неверное движение». Мэйер Хиллман с коллегами сравнил, как английские дети добирались до школы в 1971 году и как добирались двадцать лет спустя. В 1971-м семи- и восьмилетних отпускали идти в школу без взрослых в восьми случаях из десяти. К 1990-му таких осталось девять процентов. Рядом стоит вторая цифра, из того же периода и той же страны. Автомобильный трафик за эти двадцать лет вырос почти вдвое. Детская смертность на дорогах — упала почти вдвое. Обычно эти два факта приводят порознь, и каждый по отдельности звучит утешительно: машин больше, а детей гибнет меньше, значит, что-то сделано правильно. Вместе они означают другое. Дороги не стали безопаснее для детей. Дети с них ушли. Безопасность куплена исчезновением, и цена этой сделки в статистику не попадает — она попадает в развитие.

Кому и зачем мы это пишем

Мы проектируем и строим детские спортивные комплексы больше десяти лет. Заказы приходят со всей страны: Москва и область, крупные города, райцентры, частные дома в пригородах и в сельской местности. За эти годы у нас накопилась картина, которую мы не планировали обобщать, — но поняли, что обобщать пока некому. Эта статья адресована прежде всего тем, кто проектирует среду: архитектору, специалисту по городской среде, застройщику. Во вторую очередь — дизайнеру интерьеров, потому что квартира это продолжение того же разговора. И родителю, которому полезно понимать, почему в его дворе всё устроено именно так.

У этого разговора есть неудобное основание, и мы назовём его сразу, без обиняков. Проектировщика не учат специфике ребёнка. В программе подготовки дизайнера курс психологии занимает несколько часов; чем ребёнок отличается от взрослого физически, нейрофизиологически и по устройству потребностей — там не разбирается. Многие проектируют детские пространства, ещё не имея собственных детей. И когда такой специалист заходит в проект, он делает единственное, что может: уточняет позицию у родителя-заказчика. А родитель, как правило, ждёт, что предложат ему. Это дыра в образовании, и в неё проваливаются и заказчик, и исполнитель. Наша задача — дать предмет: кто такой ребёнок с точки зрения среды и чего он от неё требует.

Дальше устроено так. Сначала предмет — семь потребностей ребёнка, которые либо отсутствуют у взрослого вовсе, либо устроены принципиально иначе. Потом диагноз: три механизма, которыми город каждую из этих потребностей сжимает. Потом проектная часть — критерии, методика, мировые примеры и то, что можно сделать в уже построенном. И честный разговор о том, чего мы не знаем, потому что в России этим никто не занимался. Заканчивается эта статья у входной двери квартиры. Дальше начинается другая — про детскую комнату.

Наш проект начался с собственной семьи. Мы сделали два комплекса — домашний и уличный — для своих детей и написали об этом в блоге. Ничего похожего на системную вертикальную среду на рынке не было, и к нам пошли люди со всей страны и ближнего зарубежья с просьбой сделать такую же. Так собралась обширная география проектов. Мы проектируем, производим и устанавливаем комплексы, а значит, держим с семьями плотный контакт: выясняем уклад, вписываем комплекс в их условия и образ жизни. Заказчики оказались очень разными и по доходу, и по месту: мегаполисы, крупные города, районные центры, пригороды, частные дома, родовые поселения. Отчасти это объясняется тем, что у нас два продукта. Мы держим, по сути, социальную цену на проектирование, и те, кто готов работать руками, строят комплекс сами по проекту. Для нас это важный факт: там, где цена перестаёт быть барьером, остаётся осознанная родительская потребность. Если у семьи есть и городская квартира, и дом или дача, мы нередко делаем два комплекса — для помещения и для улицы, как и у себя. Это не избыточность: лето на даче возвращает ребёнку природу и практическую жизнь, чего город не даёт, а зимой всё это ложится на дом или квартиру. Нам всегда казалось, что мегаполис забирает у ребёнка больше — и движения, и внутренней свободы, — чем маленький город. Настолько, что мы с детьми стали проводить холодную часть года у моря, сохранив производство под Москвой. За эти годы накопились наблюдения о том, как живут семьи с детьми в разных типах поселений. Систематических российских замеров детской самостоятельности мы не нашли. Так что по нашей теме — ребёнок в городе — это, по сути, единственные полевые наблюдения, которыми мы располагаем. В этой статье мы сопоставляем их с мировыми исследованиями и проектной практикой. Лена Павлова

Глава 1. Ребёнок — не маленький взрослый

Есть простое упражнение, которое международная программа Урбан95 предлагает градоначальникам и проектировщикам. Оно формулируется одним вопросом: «Что вы спроектировали бы иначе, если бы увидели свой город с высоты девяноста пяти сантиметров?» Девяносто пять — это рост трёхлетнего ребёнка.

Упражнение выглядит милым, пока не начинаешь его делать. С этой высоты пропадает половина той информации, которой пользуется взрослый: вывески, указатели, лица. Зато появляется другая половина, которой взрослый не видит вовсе: выхлопная труба на уровне лица, бордюр в половину роста, поручень, до которого не дотянуться, урна, за которой можно спрятаться. Мир, спроектированный от глаза взрослого, ребёнку неудобен и не адресован. Разница очевидная, но не самая важная. У ребёнка иначе расположен центр тяжести, иначе работает терморегуляция, иначе устроено внимание, и совсем иначе реагируют системы, отвечающие за равновесие и за чувство положения тела в пространстве. А главное — у него есть потребности, которых у взрослого либо нет вовсе, либо они настолько ослаблены, что взрослый о них не вспоминает. Мы выделили семь. Это не список всего, что нужно человеку. Это список того, что среда обязана обеспечить и что она способна отнять.

1.1. Движение как фон жизни

Всемирная организация здравоохранения формулирует норму для движения: ребёнку до пяти лет нужно не менее трёх часов разнообразной двигательной активности в сутки, ребёнку от пяти до семнадцати — не менее часа движения умеренной и высокой интенсивности ежедневно. Нужно — примерно в том же смысле, в котором нужен сон. Для взрослого движение — способ поддержать здоровье. Для ребёнка это способ построить нервную систему. Через движение созревают вестибулярная и проприоцептивная системы, а на них держатся координация, речь, письмо, способность удерживать внимание и управлять собственным состоянием. Механизм мы разбирали в «Умном теле» и в «Движении и трудностях обучения». Важно следствие: дефицит движения в детстве — недостроенный фундамент, на котором позже собираются высшие психические функции.

Есть второе следствие, и для проектировщика оно важнее первого. Ключевое слово в названии этого пункта — не «движение», а «фон». Движение, вынесенное в отведённый час, работает хуже движения, растворённого в жизни. На даче ребёнок двигается не потому, что его отправили побегать, а потому, что до теплицы надо дойти, за яблоком — залезть, воду — донести. В городской квартире и в городском дне движение стало отдельным пунктом расписания: секция во вторник и четверг, прогулка после уроков. Час активности можно получить по расписанию, но это другой час — организованный взрослым, ограниченный по репертуару и не встроенный в остальную жизнь.

Мало того, годится не всякое движение. Любимые детьми типы движений известны и описаны подробно. Это висы, прыжки, качание, катание, балансировка, скручивание и, главное из них, перелазы. Главное, потому что включает мышление. В этом смысле бег по кругу и прохождение сложного маршрута дают разный эффект, потому что второе требует планирования: предсказать траекторию, удержать последовательность хватов, скорректировать положение тела. Среда, дающая только место для бега, закрывает норму по минутам и не закрывает её по содержанию.

1.2. Самостоятельность

Вторая потребность — про радиус самостоятельных перемещений и про право решать, чем занято свободное время. Движение и самостоятельное передвижение — разные вещи. Ребёнка можно возить в бассейн пять раз в неделю, и норма движения формально будет закрыта. Самостоятельности при этом не будет ни минуты. С цифры, показывающей масштаб, мы начали статью: в Англии за двадцать лет доля семи-восьмилетних, ходивших в школу без взрослых, упала с восьмидесяти процентов до девяти (Хиллман, Адамс и Уайтлегг, 1990). У ребёнка исчез собственный радиус перемещения в городе.

Механизм описан задолго до нас. В конце восьмидесятых Франсуаза Дольто заметила странность: городской ребёнок её времени перемещался заметно больше, чем его бабушка в том же возрасте, — и при этом был менее самостоятелен. Разгадка в том, кем он перемещался. Пассажиром. Дорога перестала быть опытом. Прежде она случалась реже, длилась дольше и была полна неожиданностей — пересадок, задержек, случайных попутчиков; ребёнок в ней участвовал. Теперь всё подготовлено заранее, и он едет в коконе: «заточение просто переносится из одной точки в другую». И дело не в детской неумелости — Дольто прямо замечает, что с трёх лет дети разбираются в автобусе и метро не хуже взрослых. Ограничение ставит не возраст, а взрослый, причём раньше, чем ребёнок успевает показать, на что способен. Написано это до нынешнего трафика, до смартфонов и до того, как возить ребёнка от двери до двери стало нормой. Мы живём в изменившемся мире, который Франсуаза Дольто предсказала, увидев его в самом зародыше.

У самостоятельности есть и другой аспект — время. Баркер с коллегами (2014) сопоставили, сколько времени дети шести-семи лет проводят в структурированных занятиях и в неструктурированных, и измерили у этих детей самонаправляемые исполнительные функции — способность самому поставить цель и дойти до неё без внешних подсказок. Чем больше неструктурированного времени, тем эта способность развита лучше; чем больше структурированного — тем хуже. Логика простая: когда взрослый расписывает, что и когда делать, внутренний руль не тренируется. Ребёнком рулят снаружи. Свобода перемещения и свободное время — одно и то же свойство среды, увиденное с двух сторон. Маркетта Кюття вводит самостоятельное передвижение как один из двух критериев детской дружественности среды (Кюття, 2004), и мы обсудим её модель ниже.

Что должна дать среда

Развитие самостоятельности требует определенных свойств окружающей среды. Дистанцию удаления определяют вещи, которые ребёнку не подвластны: сколько дорог надо перейти, чтобы дойти до чего-нибудь стоящего; можно ли пройти двор насквозь или его придётся обходить; далеко ли до места, куда ребёнку имеет смысл идти самому. Есть ещё одна вещь, менее очевидная. Джейн Джекобс заметила, что безопасность улицы обеспечивают не заборы, камеры и охрана, а обычные люди, которые пользуются улицей по своим делам. Продавец в киоске, женщина в окне, прохожие, старик на скамейке. Они никого не охраняют и ни за кем специально не смотрят. Но они там есть, и если что-то пойдёт не так — кто-нибудь заметит. Безопасность становится побочным продуктом живого окружения. Ребёнок может ходить сам не потому, что за ним следят, а потому, что вокруг есть люди. К нему никто не приставлен, но если он упадёт или потеряется, его увидят. Именно это позволяет родителю отпустить руку. Есть и обратный случай, знакомый по новым кварталам: двор с забором, шлагбаумом и камерами, окружённый глухими торцами и парковкой. Он охраняем — и пуст. Камера фиксирует. Замечает и вмешивается человек.

После рождения сына, когда дочери было четыре, мы стали уезжать зимовать из Москвы в Геленджик. Причина была во мне: московская жизнь с малышами оказалась жизнью в изоляции — мамы отрезаны от общения, от социальной жизни, друг от друга. Первые годы в Геленджике принесли нам счастье. Мы могли выйти из дома в двенадцать и вернуться в шесть, гуляя без перерыва и обедая где-то по пути. В нашем распоряжении была самая большая «песочница» из возможных — пустынные пляжи вне сезона, песок и гравий. Так было осенью, зимой и весной, а на лето, от курортного пика, мы уезжали на подмосковную дачу. После Москвы это казалось невероятным. Длинная набережная без машин, около пятнадцати километров, изменила наши прогулки с Забавой. Ей было четыре-пять лет, и у нас выросла дистанция — до пятидесяти метров, а иногда и больше. Самый большой прирост дали беговел и велосипед: ребёнок уходит вперёд, накручивает круги, остаётся в зоне видимости и всё время контролирует присутствие родителя. Конечно, для этого нужна безопасная прогулочная зона без машин. Иначе велосипед превращается в вещь, которую изредка привозят в парк на багажнике. И вот ещё деталь. У Геленджика репутация города, в котором не теряют детей. А если теряют, то сразу находят. Держится она на том, что среда безопасна и везде есть люди, которые сразу помогут ребёнку, если он не уследил, найти маму. В итоге с малышами здесь можно гулять очень долго. Лена Павлова

Что из этой истории следует для проектировщика. Шесть часов прогулки возможны не потому, что тепло, а потому, что по дороге есть где сесть, поесть и куда зайти. Возможность передвижения ребёнка ограничена тем временем, которое взрослый готов провести вне дома. Детская среда работает только там, где взрослому тоже есть что делать, — и скамейка для отдыха мамы оказывается не удобством, а условием детской подвижности.

Чему должен научиться ребёнок

Подходящая среда сама по себе самостоятельность не включает. Следование — это навык, и он строится с рождения: свободное ползание вместо манежа, право падать вместо поддержки за капюшон, дистанция, растущая от вытянутой руки до нескольких метров, синхронизация скоростей на беговеле, переход от инстинкта держаться за взрослым к настоящей навигации по незнакомому маршруту. Мы описывали эту лестницу отдельно.

Суть инстинкта, а позднее — навыка следования простая, и она не в послушании. Дистанцию держит сам ребёнок. Он уходит вперёд и оглядывается, сам следит, чтобы расстояние не росло, и сам его сокращает. Следование свойственно ребёнку с рождения и разворачивается очень рано — с ползания, с первых шагов, — а дальше усложняется вместе с ростом скоростей. Надо ли говорить, что ребёнок с развитой реакцией следования никогда не убегает. Убегание — обратная сторона нарушенной иерархии и сломанного инстинкта. Подробно эти вопросы мы рассматриваем в статье по ссылке. Заметим, что у английского мальчика со шлейкой из начала статьи была альтернатива. Не удача и не спокойный характер, а навык, который опирается на инстинкт и строится с первого года жизни.

Но если среда не даёт безопасной дистанции, навык следования не на чем построить: держать дистанцию негде, а тренировать её в опасной среде нельзя. И когда ребёнок наконец попадает в пригодную среду, он не умеет ею пользоваться — дичает, протестует, а свалившуюся свободу отрабатывает единственным доступным способом: убегает. Родитель видит это своими глазами и делает единственный разумный вывод: отпускать нельзя. Радиус не расширяется. Город, таким образом, не просто ограничивает подвижность. Он гасит инстинкт и не даёт сформироваться навыку, без которого подвижность невозможна, — и тем закрепляет худший из исходов: ребёнок всё-таки убегает, но там, где это по-настоящему опасно.

1.3. Практическая жизнь

Третья потребность в городе вычищена практически полностью, и заметить это труднее всего, потому что исчезла она без скандала. Речь о настоящей работе телом. Носить, копать, таскать, чинить, пилить, полоть, растапливать. Мария Монтессори называла это практической жизнью (practical life) и считала отдельным каналом развития, не сводимым ни к учёбе, ни к игре. Разница между упражнением и делом в том, что дело нужно сделать: у него есть внешняя причина, измеримый результат и цена ошибки. Ребёнок, несущий воду, не тренирует руки — он несёт воду.

В загородной жизни этот канал открывается сам, без всякой методики, и мы разбирали его отдельно в статье о даче. В городской квартире реальной работы для детского тела почти не осталось: белье стирает машина, еду привозит курьер, воду даёт кран, тепло приходит по трубе. Из физического труда ребёнку достаётся вынести пакет до контейнера или застелить постель, и это, пожалуй, самое сложное. Для проектировщика отсюда следует неочевидное. Практическая жизнь — это потребность в работе, результат которой кто-то ждёт и которую нельзя сделать сидя. Её нельзя закрыть оборудованием, но можно — устройством пространства: местом, где что-то выращивают, чинят, строят, готовят. Это те решения, которые в проекте двора обычно вычёркивают первыми, потому что за ними нужен уход.

1.4. Контакт с природными материалами

Четвёртая потребность выглядит как забота о чистоте, а на деле оказывается вопросом иммунологии. Так называемая гипотеза биоразнообразия связывает городской рост аллергий, астмы и аутоиммунных заболеваний с тем, что современный ребёнок слишком мало контактирует с разнообразием природных микробов: иммунная система не получает материала, на котором настраивалась тысячи поколений. И это не просто гипотеза. В финском эксперименте Рослунд с соавторами (2020) дворы городских детских садов засыпали лесной подстилкой и дёрном — и за двадцать восемь дней у детей изменился состав кожного и кишечного микробиома, а в крови выросли маркеры здоровой иммунной регуляции. Есть и плацебо-контролируемая версия: детям давали играть с песком, обогащённым микробами, против визуально такого же стерильного, — разница в иммунных показателях проявилась статистически значимо.

Проще говоря, ребёнок, копающийся в земле, не пачкается. Он настраивает иммунную систему. К иммунному измерению добавляется сенсорное. Городская среда устроена гладко и предсказуемо: ровный асфальт, резиновая крошка, пластик, крашеный металл. Природная поверхность неровная, разнофактурная и каждый раз немного другая — и именно на ней тело учится держать равновесие и уточнять карту собственных возможностей. Для проектировщика это переводит озеленение из эстетики в медицину, а выбор покрытия — из вопроса вкуса и удобства уборки в вопрос развития. Резиновая крошка и живая земля перестают быть равноправными вариантами.

Отдельного разговора заслуживают животные. Самое наглядное свидетельство — сравнение двух американских общин, амишей и гуттеритов. Происхождение и уклад у них близкие, но амиши ведут традиционное хозяйство, где скот рядом с домом, а гуттериты — индустриальное. Астма у детей-амишей встречается вчетверо реже, аллергическая сенсибилизация — вшестеро. При этом домашняя пыль у амишей почти в семь раз богаче бактериальными частицами: в дом постоянно заносится микробный материал со скотного двора. То есть чем больше микробов в доме, тем реже астма — и авторы показывают, как именно эта пыль настраивает врождённый иммунитет ребёнка (Штайн с соавторами, 2016).

Мы проводим лето на даче с нашими детьми с их рождения. Они привыкли бегать по земле босиком. Часто мы принимаем гостей, в том числе - новых людей. Некоторые городские семьи приезжают к нам за город с детьми впервые. Бывает, что дети 4-5 лет не имеют до нашей дачи опыта босого хождения по земле и их родители уверяют, что они боятся снимать сандалии. В условиях дачи ничего не нужно было делать специального. Через пару дней эти дети уже носились босиком по траве вместе с нашими. Возможность самостоятельно выйти из дома на участок и вернуться, а также пример наших детей, упразднили их стремление обуваться. Оказалось достаточным просто дать ребенку самоопределиться. Лена Павлова

1.5. Дружба и разновозрастное общение

Следующая потребность не уступает по силе движению, а в проектировании городской среды учитывается ещё реже. Ребёнку нужны другие дети — это общеизвестно. Гораздо менее известно, что ему нужны дети разного возраста, и что это не то же самое, что группа сверстников.

Питер Грей, изучавший свободную игру в разновозрастных сообществах, показал: при смешении возрастов происходит то, чего среди ровесников не бывает (Грей, 2011). Работа Грея с Фельдманом, выполненная в школе, где дети от четырёх до восемнадцати лет проводят часть времени дня вместе без деления на классы, получила название "игра в зоне ближайшего развития" (Грей и Фельдман, 2004). Зона ближайшего развития — понятие Выготского, к которому мы обращались в «Подготовленной среде», — обычно понимается как то, что ребёнок делает вместе со взрослым то, что пока не может сделать самостоятельно. В разновозрастной группе решение задачи достраивает не взрослый. Её достраивает старший ребёнок — непрерывно и без специально организованной методики.

Зачем это нужно? Разновозрастная группа лучше представляет социум. Более того, есть данные о поведении: в разновозрастных дошкольных группах дети чаще играют совместно, а не параллельно. И агрессивных действий у них меньше, чем в группах одного возраста (Голдман, 1981). А теперь подумайте, где современный городской ребёнок может встретить детей разного возраста. Не в школе — там классы формируются по году рождения. Не в саду — там группа формируется также. Не в секции и не в кружке — там, как правило, тоже деление по возрасту. Город и школа рассортировали детей. Мест, где сортировка не работает, осталось два: семья, если в ней несколько детей, и двор. Про двор будет отдельный и невесёлый разговор.

1.6. Уединение и своя территория

Эта потребность взрослому понятна хуже всех, потому что у взрослого она реализована по умолчанию: он может закрыть дверь. Ребёнку нужно место, где его не видно. Физическая возможность выйти из поля зрения и из-под оценки. Мария Осорина, изучавшая, как ребёнок осваивает пространство взрослого мира, описывала тайные места, укрытия и штабы как устойчивое явление детской субкультуры, которое воспроизводится из поколения в поколение без всякой передачи от взрослых. Дети строят убежища всегда и везде, где есть из чего. Рядом стоит, но не совпадает с уединением, потребность в собственной территории: не спрятаться, а назначить кусок мира своим, обустроить его и защищать. От угла под столом до штаба в кустах и «своего» маршрута через район.

Здесь удобно понятие аффорданса — возможности действия, которую среда предлагает конкретному существу. Гарри Хефт применил его к детской среде и предложил описывать пространство не через то, как оно выглядит, а через то, что в нём можно сделать (Хефт, 1988). Бревно — не просто бревно, а «можно пройти по нему», «можно сесть», «можно спрятаться за ним». Для проектной культуры отсюда следует неприятный вывод. Пространство, полностью определённое проектом, аффордансов почти не имеет. Горка предлагает съехать с горки. Ровный газон с табличкой не предлагает ничего. Присвоить можно только то, что допускает употребление, автором не предусмотренное.

Однажды мы проектировали спортивную зону для приюта при монастыре: игровой зал пятьдесят метров, своды, роспись, рояль — и просматривается насквозь во всех направлениях. Дети спят в общих спальнях и в игровом зале спрятаться негде, а половина детских игр начинается с того, чтобы уединиться, например, для игры в домик. Возникла идея использовать спортивный комплекс (который планировался частично в сводчатых нишах), в том числе как игровую зону, где дети смогут разделяться и играть по одному-двое-трое. Как решали — в отдельном кейсе.

1.7. Риск и испытание себя

Эта потребность вызывает у взрослого наибольшее сопротивление: ребёнку необходимо пугаться и справляться. Эллен Сандсетер, наблюдавшая свободную игру норвежских дошкольников, выделила шесть категорий рискованной игры: большая высота, высокая скорость, опасные инструменты, близость опасных стихий, возня и борьба, и возможность потеряться, исчезнуть из виду (Сандсетер, 2007). Общее у всех шести одно: ребёнок переживает страх и удовольствие одновременно, и именно это сочетание он ищет. Не вопреки страху, а вместе с ним.

Риск — не то же самое, что опасность. Разница в цене ошибки. Позитивный риск реален, но его цена ограничена и предсказуема: сорвался с полутора метров — ушибся; ошибся у костра — обжёгся. Негативный риск даёт цену, которую ребёнок оплатить не может. Подробно мы разбирали это в статье о даче и статье о скалолазных сборах. Задача взрослого — не убрать риск, а выбрать, какой предложить. Если позитивного нет, ребёнок находит негативный: драйв никуда не денется, он просто перетекает туда, где цена настоящая.

Здесь же рушится убеждение, на котором держится половина решений по детской безопасности. Считается, что страх высоты у ребёнка врождённый. Полвека эту идею подпирал знаменитый эксперимент с визуальным обрывом (Гибсон и Уолк, 1960), но последующие работы, прежде всего Карен Адольф, вывод опровергли. У края младенцы не проявляют страха: они свешиваются, тянут руку в пустоту, ощупывают край руками и ногами. Осторожность на высоте — выученный навык, причём выучивается он заново для каждого нового способа передвижения. Опытный ползунок откажется сползать с крутого склона, а тот же ребёнок, едва научившийся ходить, шагнёт с него и упадёт. Значит, ребёнок, которого уберегли от высоты, не становится осторожнее. Он остаётся некалиброванным — и встретит эту высоту позже, без наработанной меры.

И вот доказательные данные для тех, кто отвечает за площадку и боится ответственности. Систематический обзор Бруссони с коллегами (2015), сведший двадцать одно исследование, показал: рискованная игра на улице связана с более высокой физической активностью и лучшим социальным здоровьем — и не повышает серьёзный травматизм. Синяки и ссадины — да. Рост тяжёлых травм — нет. Стерильная безопасность площадки покупается не снижением травм, а потерей развития. Об этом же, за двадцать лет до появления термина позитивного риска, писала Дольто. Изгоняя из детских игр естественные, оправданные самим занятием опасности — через избыточную страховку и выхолощенные игрушки, — взрослые лишают ребёнка вкуса к жизни и толкают его к риску бессмысленному, ничем не оправданному.

Страх — проектируемая величина

На этапе проектирования городской среды управляемый страх можно делать нарочно. Не оставлять как досадный остаток, который не удалось убрать, а закладывать в проект. Посмотрите на вечерний парк. Туман, редкие фонари, утопленные в ступени, ограниченная видимость, тёмная масса зелени, освещённые пятна и провалы между ними. Всё это сделано взрослыми, по чертежу, из соображений эстетики и экономии электричества. А получается среда, которая даёт ребёнку ровно ту дозу жути, за которой он ходит: чуть-чуть страшно, при этом до дома десять минут и родитель рядом. Естественный аналог того, что в терапии тревожных расстройств называют экспозицией, — только не по назначению врача, а по дороге с прогулки.

Город чаще поступает наоборот. Заброшенный каземат заваривают, склон огораживают, воду отделяют забором, а всю территорию заливают ровным светом без единой тени. Ровный свет убирает тайну. Среда становится скучнее, и ребёнок уходит искать своё в местах, за которые никто не отвечает. Так что вопрос к проекту звучит не «как исключить риск», а иначе. Где в этом пространстве ребёнок может испугаться и справиться, заплатив за ошибку синяком? Если ответа нет ни в одной точке, среда стала пустой, а рискованную игру просто вытеснила туда, где за ней никто не смотрит.

И у ровного света есть второе следствие, уже не про интерес, а про физиологию. Город отнял у ребёнка темноту. Вечером, когда света становится меньше, тело начинает вырабатывать мелатонин — гормон, по которому организм понимает, что день кончился. Он запускает засыпание и определяет, насколько глубоким получится сон. Свет эту выработку глушит, и у детей глушит гораздо сильнее, чем у взрослых. В эксперименте с дошкольниками трёх-пяти лет час света перед сном снижал уровень мелатонина на 69–99%. Даже самая слабая освещённость — примерно как от ночника или тусклой лампы — срезала его в среднем на три четверти. И после выключения света он не восстанавливался сразу: у большинства детей оставался ниже половины нормы ещё не меньше 50 минут (Хартштайн с соавторами, 2022).

Проще говоря, вечерний свет отодвигает ребёнку сон и делает его хуже. А час перед сном — это ровно то время, когда за окном горят фонари, а в окне напротив светится вывеска. На уровне города это видно уже в статистике. Исследование на десяти тысячах американских подростков сопоставило спутниковые данные о ночной засветке кварталов с их сном и психическим состоянием: в самых засвеченных подростки ложились в среднем на двадцать девять минут позже и спали на одиннадцать минут меньше, чем в самых тёмных, а расстройства настроения и тревожные расстройства встречались у них чаще (Паксарян с соавторами, 2020).

Сон — не отдельная от нашей темы область. На нём держится всё, о чём шла речь в этой главе: саморегуляция, готовность двигаться, устойчивость к неудаче, желание пробовать ещё раз. Ребёнок, который лёг на полчаса позже из-за фонаря в окне и вывески напротив, назавтра хуже справляется — и на площадке, и в школе. Так что ровный, обильный, круглосуточный свет — это не только скучно. Это ещё и физиологическое вмешательство, за которое никто не отвечает.

Что мы получили

Семь потребностей: движение как фон, самостоятельность, практическая жизнь, контакт с природными материалами, разновозрастное общение, уединение и своя территория, испытание себя. Это предмет, с которым работает всякий, кто проектирует пространство, где будут дети, независимо от того, знает он об этом или нет. Среда, не отвечающая этим потребностям, не становится нейтральной. Она становится вычитающей.

Ни одна из этих потерь не была чьим-то злым умыслом. Ребёнка возят на машине, потому что так быстрее и безопаснее. Двор огораживают, потому что кто-то за него отвечает. Резиновую крошку вместо коры кладут, потому что она мягкая и легко моется. Свет делают ровным, потому что тёмные углы пугают взрослых. Детей объединяют по году рождения, потому что так их удобней учить. Настоящую работу автоматизируют, да и взрослый сделает её быстрее и аккуратнее. Риск исключают, потому что за травму придётся отвечать. Каждое решение по отдельности разумно. Просто ни одно из них не принималось с оглядкой на ребёнка — не по невниманию, а потому что специфику ребёнка не учитывали. Потребности ребёнка и есть тот предмет, которого не хватило при проектировании городской среды.

Дальше — принцип измерения. Маркетта Кюття оценивает детскую дружественность среды по двум критериям сразу: возможности самостоятельного передвижения и числу реализованных возможностей — тех, которыми ребёнок действительно воспользовался (Кюття, 2004). Между ними работает петля: свобода передвижения позволяет обнаруживать возможности, обнаруженные возможности заставляют двигаться дальше и открывать новые. И вот что проектировщику стоит понимать. Установленный снаряд — только потенциал. Возможностью он становится тогда, когда ребёнок ею воспользовался. При оценке городской среды считать нужно не установленное оборудование, а реализованное использование — и в этой системе координат благоустроенный пустой двор — это среда с нулевым результатом.

Семь потребностей превращаются в семь вопросов, которые можно задать любому проекту. Есть ли здесь место для движения, встроенного в дорогу, а не вынесенного в отведённый час? Может ли ребёнок прийти сюда сам и уйти отсюда сам? Найдётся ли тут работа, которую он сделает всерьёз, а не понарошку? Есть ли под ногами что-то живое? Встретит ли он тут детей другого возраста? Есть ли тут место, где его не видно? И может ли он здесь испугаться и справиться, заплатив за ошибку синяком? Считать надо не сумму, а нули. Каждое «нет» — это потребность, которую ребёнок всё равно понесёт закрывать, только в другое место и на других условиях.

Среда, отнявшая потребность, закрепляет собственный результат. Мы видели это на самостоятельности: если город не даёт радиуса, навык следования не на чем построить, ребёнок не умеет обращаться со свободой, родитель перестаёт её давать. Так же и с риском — убрали позитивный, получили негативный там, где никто не смотрит: вылазки на стройки, прыжки с крыш гаражей. Так же и с движением: не встроили в жизнь, вынесли отдельно, а потом отменили, когда стало сложно возить или пришло время готовиться к экзаменам.

Возражение, которое стоит принять всерьёз

Всё сказанное выше уязвимо для одного аргумента. Список из семи потребностей составлен людьми, чьё детство прошло во дворе. Каждое поколение объявляет своё детство нормой. А дети адаптируются — они всегда адаптировались: к полевым работам, к доходным домам, к интернатам, к войне. Те, кто растёт сейчас, осваивают другое: навигацию в потоке информации, общение на расстоянии, жизнь в символических мирах, которых у нас не было. Может быть, мы прикладываем к ним линейку, которая уже ничего не измеряет. Может быть, семь потребностей — не потребности, а предпочтения и через поколения предпочтения станут другими.

Возражение сильное, и отвечать на него нужно конкретно. Потребности не равны по обязательности, и мы скажем прямо, какова цена отказа от них.
Две из семи не обсуждаются, потому что не относятся к культуре, а относятся к телу. Движение строит вестибулярную и проприоцептивную системы — это созревание нервной ткани, а не привычка эпохи, и ребёнок, который не двигался, не приобретает взамен ничего. Контакт с природными микробами настраивает иммунитет, и это показано не наблюдением и не статистистическими рассчетами, а плацебо-контролируемым экспериментом. Сюда же примыкает свет: мелатонин у ребёнка подавляется вечерним освещением независимо от того, что он думает о своём детстве. Иммунная система и эпифиз не знают, какой сейчас век. Здесь адаптации не будет — будет диагноз.

Четыре потребности — самостоятельность, практическая жизнь, разновозрастное общение и риск — устроены иначе. Они про формирование способностей, и тут возражение имеет вес: способности пластичны, и человек, лишённый одних, наращивает другие. Но и здесь у нас измеренные потери. Меньше неструктурированного времени — хуже самонаправляемые исполнительные функции. Экран, вытеснивший игру со сверстниками, даёт задержки развития именно через эту утраченную игру. Ребёнок, которого уберегли от высоты, не становится осторожнее — он остаётся некалиброванным. Это не значит, что взамен не появляется ничего. Это значит, что обмен неравноценен и пока никто не доказал обратного.

И одна потребность — уединение и своя территория — держится у нас слабее прочих: на многолетнем наблюдении за детской субкультурой и на логике аффордансов, а не на измерениях. Мы оставляем её в списке, потому что она воспроизводится в любом поколении и в любой стране, но признаём, что доказательная база здесь другого класса.

Есть и второй ответ, более общий. Возражение молчаливо предполагает, что адаптация бесплатна. Адаптация происходит всегда: ребёнок, не построивший навык следования, адаптируется тем, что перестаёт выходить один. Это тоже адаптация. Организм нашёл какое-то равновесие. Вопрос всегда в цене и в направлении. А главный вопрос — нужно ли растить живых детей — исследованиями не решается вовсе. Это выбор, и каждая семья делает его сама. Мы свой сделали и не считаем нужным его скрывать. Но исследования могут сказать, чего этот выбор стоит и что теряется, если сделать другой.

Для проектировщика, впрочем, есть довод, работающий даже если он с нами не согласен. Дом стоит пятьдесят лет, квартал — сто. Вы строите для детей, которые ещё не родились, и их родителей никто не спросит. В такой неопределённости проект, оставляющий возможность, всегда дешевле ошибки, чем проект, её исключающий. Двор, где можно пройти насквозь, не мешает тем, кому это не нужно. Двор, из которого нет выхода, не исправить ничем, кроме сноса. Даже если считать семь потребностей преувеличением, сохранять их дешевле, чем отменять.

Дальше мы посмотрим, что делает с каждой из семи современный город. И отдельно — что к этому добавляет длинный холодный сезон, с которым в российском проектировании до сих пор не научились считаться.

Глава 2. Двор

В первой главе мы разложили ребёнка на семь требований к среде. Теперь посмотрим на объект, который отвечал почти на все сразу, — и который сейчас исчезает.

2.1. Двор как институт

Двор не был площадкой. Оборудование в нём часто сводилось к песочнице, качелям и вкопанным покрышкам, а иногда его не было вовсе — и это ничему не мешало. Работало другое. Разновозрастная группа, куда ребёнок входил лет в пять и откуда выходил лет в двенадцать. Своя иерархия, в которой старший отвечал за младшего. Свои места — гаражи, подвалы, чердаки, кусты за трансформаторной будкой. Свои маршруты. И свод правил, которому не учил ни один взрослый: кого принимают в игру, что можно брать без спроса, до какого места считается «наш двор», как разрешается спор. Мария Осорина, изучавшая, как ребёнок осваивает пространство взрослого мира, описывала эту культуру как устойчивую и самовоспроизводящуюся — она передавалась от старших детей к младшим, минуя взрослых полностью.

Проверим двор по семи потребностям первой главы. Движение фоном — да: не в отведённый час, а весь день между делами. Самостоятельность — да, это была его суть. Разновозрастное общение — да, и в единственном доступном ребёнку виде. Уединение — да: подвал, чердак, шалаш, место за гаражами. Собственная территория — да, вплоть до границ, которые дети знали точнее взрослых. Риск и испытание себя — да, от крыши сарая до тарзанки над оврагом. Не закрывал двор только практическую жизнь. Шесть потребностей из семи — одним объектом, бесплатно, с минимальным участием взрослых. Отсюда следует то, что обычно упускают в разговорах о благоустройстве. Потеря двора не компенсируется установкой оборудования, потому что оборудование закрывает одну потребность из шести. Остальные пять исчезают вместе с сообществом.

Вернёмся на одно-два поколения раньше и посмотрим, как это выглядело. Пара домов друг напротив друга, между ними площадка, очень простенькая, никакого огораживания. Компания из пяти-шести девчонок разного возраста, столько же мальчишек, иногда задирающих друг друга, но чаще играющих вместе. Дружба и ссоры — могло достаться и всерьёз. Маленькие братья и сёстры, за которыми надо присматривать и которых не всегда хочется тащить в свою компанию, но приходится. Трубы для выбивания ковров, на которых можно сидеть как на насесте или кувыркаться. Вылазки по соседним дворам. Большая доступная территория квартала — соседская школа с рукоходом, зимой горка с ледянкой или санками, сугробы, в которые можно закапываться. Летом магазин с булочками и ларёк с квасом, прятки, вышибала, ножички, казаки-разбойники, резиночки, классики. Совместные вылазки на запретные объекты — соседская заброшка или стройка. Возможность дождаться друзей из школы, вместе сделать уроки, позвать в гости или на ночёвку, растащить мамин холодильник, чтобы покормить приятелей. На каникулах бесконечное общение — от «у кого посидеть» до приключений на улице. Общие беды и радости. И ни одного взрослого, все работают или заняты. Лена Павлова

2.2. Дворовый спорт

В разговоре о дворе обычно теряется то, что было в нём самым массовым. Дворовый спорт — не секция и не физкультура. Это футбол на пустыре, хоккей в залитой коробке, баскетбол под щитом без сетки, турник и рукоход в соседнем школьном дворе. Никакого тренера, никакого расписания, никаких денег, никакого набора. Разница с секцией в четырёх вещах сразу. Секция сортирует по возрасту — двор перемешивает. Секция работает по расписанию — двор собирается, когда собрались. Секция стоит денег — двор бесплатен. И главное: секция отбирает, а двор принимает. Из секции слабого отчисляют или он уходит сам, потому что устал быть последним. Во дворе слабый нужен: без него не хватает на две команды. Это арифметика игры.

Отсюда следует то, что в отчётах о развитии детского спорта не видно. Секция закрывает потребность в движении у отобранных. Двор закрывал её у всех — и закрывал фоном, а не в отведённый час. Пошёл после школы, поиграл до темноты, вернулся. Никто не считал эти часы, но их хватало. И вот что отличает дворовый спорт от всего остального. Везде мы говорим об инфраструктуре, которой не построили. Здесь — об инфраструктуре, которую построили и заперли. Турники стоят. Школьные стадионы существуют. Коробку можно залить. Спортзал вечером пустует. Ничего не разрушено — закрыт доступ. Причём закрыт он в ситуации, которая на бумаге выглядит благополучно. В Москве приказ Департамента образования от 28 мая 2012 года прямо обязывает руководителей школ обеспечить доступ жителей на территорию во внеурочное время — до девяти вечера, в каникулы, выходные и праздники, для прогулок и занятий спортом, — и отдельно оговаривает, что ограничивать это право недопустимо. На федеральном уровне с 2015 года действуют методические рекомендации по совместному использованию школьной спортивной инфраструктуры, подтверждённые Минпросвещения и Минспортом в 2021-м.

Но у этих документов есть две особенности. Первая: федеральные рекомендации адресованы организованным группам населения — спортшколам, физкультурно-спортивным клубам по месту жительства. Документ прямо структурирован по типам организаций-пользователей. Компания детей с мячом организованной группой не является и юридического лица не имеет; в этой рамке её нет. Государство открыло школьный стадион — и открыло его только для секции. Сортировка воспроизведена на уровне нормы. Вторая: рекомендации остаются рекомендациями, а решение отнесено к компетенции региона и муниципалитета. Навстречу им идут требования к антитеррористической защищённости, которые рекомендациями не являются, — с категорированием объекта и паспортом безопасности. И школа вправе своим локальным актом установить режим допуска посторонних. У директора с одной стороны необязательный совет, с другой — обязательное требование и личная ответственность. Нетрудно догадаться, что он выбирает.

Практический итог описан в юридической консультации для родителей: если охранник выгоняет детей с поля, надо выяснить, каким локальным актом это регулируется, обратиться к администрации школы, а при неудаче — в прокуратуру, за защитой права ребёнка заниматься физической культурой. Чтобы поиграть в футбол на школьном поле, требуется прокуратура. Никакая компания двенадцатилетних этого пути не пройдёт, и проходить не станет: она просто больше не придёт. Далее мы отдельно напишем про заборы. Дворовый спорт — первый случай, где видно, что забор ставят не от детей и не против детей. Его ставят потому, что за открытые ворота отвечает конкретный человек, а за пустой стадион не отвечает никто.

2.3. Слишком мало детей — нижний порог двора

Двор — явление пороговое. Он не собирается по одному ребёнку: нужна критическая масса детей, находящихся на улице без взрослых, регулярно и одновременно. Порог посчитан, и довольно давно. В «Языке шаблонов» Кристофера Александера (1977, с. 341) есть шаблон под номером 68, «Связанная игра». Формулировка простая: проложите общую землю, дорожки, сады и мостики так, чтобы группы не менее чем из шестидесяти четырёх домохозяйств были связаны полосой земли, не пересекающей проезжую часть, и установите эту землю как общее игровое пространство для детей этих домохозяйств. Число выведено, а не назначено. Дети составляют примерно четверть населения. В модели Александера дошкольник играет с детьми своего возраста плюс-минус год — то есть примерно с одной шестой всех детей. Чтобы игровая группа завязалась, ребёнку нужно иметь в досягаемости не меньше пяти таких детей. Дальше считается вероятность: чтобы шанс найти пятерых был не ниже девяноста пяти процентов, в досягаемости должно оказаться пятьдесят четыре ребёнка — а это двести шестнадцать человек, или шестьдесят четыре домохозяйства.

Александер специально оговаривает, что кластера из десяти-двенадцати домов недостаточно. Нужны ещё и безопасные связи между кусками общей земли. Доказательная часть здесь по нынешним меркам слабая. Любопытно, что и сам Александер это понимал: в «Языке шаблонов» каждый шаблон помечен уровнем уверенности автора, и «Связанная игра» получила средний. Расчёт предложен как гипотеза, а не как норматив. Но от этого он не портится: он логический и арифметический, и проверить его можно прямо во дворе или посёлке, посчитав живущие там семьи.

Стоит заметить и то, от чего зависит планка возникновения двора. Она стоит не там, где мало людей, а там, где мало детей, готовых играть друг с другом, — а это величина социальная, не физическая. Александеру пришлось закладывать разброс плюс-минус год, и поэтому понадобилось 64 семьи — двести шестнадцать человек. Уберите сортировку по дате в свидетельстве о рождении — и та же компания собирается из пятерых детей от четырёх до двенадцати, то есть с заметно меньшего числа домов. При анализе разного типа поселений видно, что шестьдесят четыре домохозяйства — не норматив, а одна стенка коридора. Александер посчитал нижнюю: меньше — и компания не завязывается. Верхнюю он не считал — в застройке, с которой он работал, её нельзя было перешагнуть. Дома стояли группами, общая земля прирастала вместе с домохозяйствами, и вопрос «а если домохозяйств станет слишком много» не возникал.

Практический вывод получается разный для разных мест. Для коттеджного посёлка, СНТ, деревни, малоэтажного квартала работает именно нижняя стенка, и там считать по Александеру имеет смысл — с поправкой на разновозрастность, которая эту цифру опускает. Для крупного города считать нижнюю стенку бессмысленно: она перекрыта в десятки раз. Там включается верхняя, и устроена она не так, как можно подумать. Двор ломает не просто количество детей. Ломает то, что у Александера стоит в условии и обычно теряется при пересказе: домохозяйства должны быть связаны полосой земли, не пересекающей проезжую часть. Человейник наращивает число домохозяйств и одновременно обнуляет эту полосу.

2.4. Слишком много детей — верхний порог двора

Теперь возьмём современный жилой комплекс на несколько тысяч квартир. Норма Александера перевыполнена в десятки раз. Детей в пределах пешей доступности — тысячи. Двора нет.

Австралийское исследование «Дети вертикальной жизни» (Уитцман и Мизрахи, 2012) опросило детей восьми-двенадцати лет в высотной застройке и разложило их по модели Кюття, о двух осях которой мы говорили в конце первой главы. Устроена модель так. Первая ось — насколько свободно ребёнок передвигается сам. Вторая — сколькими возможностями среды он реально воспользовался. Пересечение даёт четыре типа среды, и Кюття дала им имена. Буллербю — по названию шумной деревушки из книг Астрид Линдгрен: ребёнок и ходит сам, и находит чем заняться, и одно тянет другое. Пустошь — ходить можно, а заняться нечем. Оранжерея — вокруг много интересного, но всё под присмотром и по разрешению. Клетка — ни свободы, ни занятий.

В австралийском исследовании дети из социального жилья попали в «Пустошь»: высокая самостоятельность при бедной и неинтересной среде. Дети из частного — в «Оранжерею»: богатый набор возможностей при низкой самостоятельности. В Буллербю не попал никто. Оттуда же диагноз авторов исследования: современное стратегическое планирование стало почти слепым к детям — кварталы высокой плотности проектируются по существу для бездетных. Механизм известен, и он не в плотности, а в этажности. Дети, живущие на верхних этажах, выходят на улицу реже, и названный барьер — надзор: родители не готовы отпускать вниз одних. С двадцатого этажа ребёнка не видно и не слышно, крикнуть в окно нельзя, спуститься и вернуться самому — предприятие с лифтом и консьержем. Плотность высокая, проницаемость нулевая.

В крупных городах России выросли человейники. В одном таком квартале живёт больше людей, чем в ином райцентре, детей там тысячи — а выйдите во двор в шесть вечера буднего дня и посчитайте, скольких вы увидите. Эти кварталы спроектированы так, будто дети в них не живут. Дворов нет, между домами проезды и парковка. Площадки закатаны в бетон, полосы под деревья минимальные. Газон декоративный: ходить по нему и сидеть на траве нельзя. Детский сад и школа, если они есть, стоят за забором. Посмотрите на это с высоты девяноста пяти сантиметров: ребёнок выходит из подъезда и упирается в машины, за машинами проезд, за проездом газон, по которому нельзя, дальше забор, а единственное разрешённое ему место — площадка размером с две машины, просматриваемая насквозь. И картина на ней всегда одна: дети до трёх с мамами и бабушками, и ни одного ребёнка старше семи. Возраст, в котором ребёнок мог бы выходить сам, из такого двора вычеркнут полностью. Все, кто старше, — по секциям или за экран. Продаются эти кварталы по-разному: одни как семейные, со счастливыми детьми на рендерах, другие как стартовое жильё для одиночек. Детей в итоге там и правда много. Просто каждый за своими дверьми. Вот она, Клетка из модели Кюття, в современном оформлении. Двор закрывал шесть потребностей из семи. Этот не закрывает ни одной — включая движение. Площадки в таких кварталах если и есть, то игровые, а не двигательные: качели, горка, пружинка, рассчитаны на возраст до трёх лет. Ни лазанья, ни балансировки, ни высоты, ни сложных переходов, адаптированных под школьников и подростков. И работает это по расписанию взрослого, который вывел ребёнка на час. В первой главе мы отделили такое от движения как фона жизни — здесь остался только час, и тот не для всех. Лена Павлова

Роттердам уткнулся в ту же границу и ответил конструктивно. В 2010 году город выпустил документ «Строительные блоки детского дружественного Роттердама» — не декларацию, а рабочую методику оценки и проектирования районов. Разрабатывали её вместе с районными советами, жилищными корпорациями, университетами и застройщиками, то есть со всеми, кто принимает решения. Методика оценивает район по четырём блокам: жильё, пригодное для семьи с детьми; публичное пространство; местная инфраструктура; безопасные транспортные маршруты. Мысль простая: детская дружественность — не свойство площадки, а свойство района целиком, и меряется она по всем четырём осям сразу.

Внутри блока о жилье есть требования, которых в российской практике нет совсем. Минимальная площадь квартиры для семьи, отдельная комната каждому ребёнку, прямая связь входа с улицей и место для хранения колясок и велосипедов. И — то, что нас здесь интересует больше всего — для домов выше четырёх этажей требуется общая игровая площадка внутри здания. Выше четвёртого этажа двор перестаёт быть достижимым, и игровое пространство приходится вносить внутрь. Отдельно методика занимается пространством между входной дверью и улицей — тем самым, которое у нас называется подъездом и считается ничьим. Пилот прошёл в одиннадцати районах, и результат сформулирован не в терминах благоустройства, а в терминах демографии»: семьи перестают уезжать из города.

2.5. Двор как произведение

Двор работал, когда сходились четыре условия: (1) достаточно детей разного возраста, живущих рядом; (2) связная территория, по которой можно перемещаться, не выходя на проезжую часть; (3) свободное время, у всех этих детей совпадающее; (4) разрешение находиться там без взрослого. Это произведение, а не сумма: ноль в любом множителе обнуляет результат. Причём обнуляет тихо — двор остаётся благоустроенным, безопасным и пустым. Множителей четыре, а факторов, которые на них влияют, больше: на один множитель может работать сразу несколько причин, и наоборот — одна причина может бить по двум множителям сразу.

Первый — дети. С ним мы разобрались выше: мало детей — компания не собирается, слишком много и слишком тесно — среда ломается. И там же выяснилось, что нижняя граница зависит не строго от плотности застройки, а от того, ориентируемся ли мы на ровесников или разновозрастных детей.

Второй — территория. Материальная часть важна, и начинать надо с неё. Отделён ли двор от парковки — или, выбегая из подъезда, ребёнок сразу оказывается на проезде. Есть ли там где подвигаться: не малышу и не взрослому, а школьнику и подростку. Есть ли где посидеть и поиграть. Есть ли где уединиться и спрятаться. Можно ли пройти двор насквозь, чтобы радиус ребёнка увеличился, а не упёрся в забор, и чтобы он мог расширяться на соседний двор, когда своего становится мало. Есть ли место развести несколько компаний, если детей в доме живёт слишком много. Это самые простые атрибуты дружественной к детям среды, которую любой город должен нести в себе и в ситуации демографического провала, и в ситуации демографического взрыва. Во многих человейниках этого нет: двора либо нет вовсе, либо он крошечный, либо дом выходит прямо на проезжую часть, либо просматривается насквозь и спрятаться в нём негде.

Третий — свободное время. Здесь давят сразу с двух сторон: сверху расписание, снизу экран. Про расписание есть интересное исследование у Хофферт и Сандберг (2001) сравнили дневники использования времени американских детей за 1981 и 1997 годы. За шестнадцать лет неструктурированное время на улице сократилось примерно вдвое. Свободная игра у детей шести-восьми лет — на четверть. Время в школе выросло примерно на пятую часть, а время на учебные задания дома — на сто сорок пять процентов. Улицу не отняли. Её вытеснили из расписания.

Не менее жёстко изменили поведение детей экраны. В исследовательской литературе это называют гипотезой вытеснения (displacement hypothesis): экран не просто добавляется к жизни ребёнка, он вытесняет другие занятия, занимая их место. Хурвиц с коллегами (2020) проверили её напрямую — собрали дневники использования времени у 198 детей в Бостоне и Мехико. Время, проведённое на улице, оказалось обратно связано с экраном в обоих городах. Ещё точнее механизм показала работа Путник с коллегами (2023) на выборке почти в четыре тысячи детей: у детей от года до трёх экранное время не вытеснило чтение со взрослым, но вытеснило игру с другими детьми — на развитие экран влиял не напрямую, а именно через эту утраченную игру. Ребёнок теряет от экранов даже в том случае, если сам их вообще не использует. Достаточно, чтобы ими пользовались его сверстники: он выйдет во двор и не найдёт там никого. Экран бьёт по третьему множителю у своего владельца и по первому — у всех остальных. Ровно поэтому внутрисемейный запрет экрана недостаточен для возвращения во двор.

Чтобы не было иллюзий, что это данные только зарубежные, приведём российские. Сервис родительского контроля Kids360 измерил экранное время более чем у трёхсот тысяч российских детей семи-тринадцати лет — не по опросу, а по самим устройствам: в учебный период это около пяти часов в день, на каникулах около шести с половиной. А опрос Российской академии образования, охвативший почти четырнадцать тысяч школьников десяти-восемнадцати лет, показал, что почти семьдесят процентов из них отдают экрану от половины до всего своего свободного времени. При такой дозе вытеснение считается арифметически. Сон девять-десять часов. Школа с дорогой и уроками — семь-восемь. Еда, сборы, дорога — полтора. Экран — пять. Сутки закрылись. Часа, чтобы выйти во двор, в этом бюджете нет. Подробно мы пишем об этом в статье про экраны.

Четвёртый — разрешение. Этот множитель не измеряется ни метрами, ни часами: он держится на родительском решении и на том, что считает нормальным окружение. С этой цифры мы начали статью: доля семи-восьмилетних, ходивших в школу без взрослых, упала за двадцать лет до девяти процентов (Хиллман, Адамс и Уайтлегг, 1990). Высотка добавляет своё, и мы видели это разделом раньше: когда ребёнка не видно и не окликнуть, отпустить его становится решением, а не привычкой. А дальше включается замкнутая петля: там, где нет радиуса, не строится навык следования, и родитель, глядя на неумелого ребёнка, справедливо решает не отпускать. Что думают об этом сами взрослые, мы разберём в конце этой главы.

Теперь видно, как четыре множителя делятся между теми, кто за них отвечает. Первые два — детей и территорию — задают градостроительная политика и проект. Без них не начнётся ничего: сколько семей с детьми окажется рядом и будет ли им где сойтись, решается на бумаге задолго до новосёлов. Вторые два — время и разрешение — задаёт уклад, и он лежит за пределами чертежа. Это не значит, что на них нельзя повлиять проектом. Это значит, что влиять придётся косвенно, и как именно — разговор далее.

Модель готова, и её стоит проверить на месте, где ни один множитель не обнулён. Такие места есть, и мы в них живём. Мы жили в Москве в 2017 году, когда началась программа массовой реновации. К тому моменту я предельно устала от социальной изоляции мамы с маленьким ребёнком. Москва — прекрасный город, чтобы работать, но мало комфортный, чтобы растить детей. Путь в бассейн занимал половину дня, полтора часа в одну сторону, а мы занимались ранним плаванием. Прогулки на типовых площадках вызывали уныние. Круга общения в ближних домах не сложилось: друзей много, но все далеко, общение только по выходным. Реновация отпугнула окончательно, причём дело было даже не в нашем доме, а в том, как начал меняться весь Нагатинский Затон. Мы проехали юг России в поисках альтернативы и выбрали Геленджик. Что получилось. Дом малоэтажный, шесть этажей, двор полтора гектара без машин, старые сосны, большая площадка. Пятнадцать километров набережной без машин, рядом парки, один переходит в лес, в пешей доступности тропы в горы — хватает места и для уединения, и для материалов, и для стихий. Гулять можно круглый год. Школьника можно отпустить одного: во двор, в парк, на набережную, на занятия, в магазин, а на велосипеде он добирается в любую часть города. Компания сложилась пёстрая, разница в восемь лет, сейчас им от семи до четырнадцати, и держится она уже больше пяти лет. Друзей получили и мы, и это оказалось не менее важно. Здесь сошлись все четыре множителя, включая третий: расписание у нас плотное, но извоз относительно Москвы компактный, и свободное время у детей остаётся. Свою цену мы заплатили — муж работает две недели через две и ездит между Москвой и Геленджиком. Качество жизни от этого только выиграло.

Единственное ли это место в стране? Конечно нет. Тот же контекст у нас летом на даче: СНТ в Московской области, сотня участков, небольшой, но стабильный круг детей. И это как раз показывает, чего требует второй множитель. Не благоустройства, а связности: лес, поле, пруд и соседние деревни связаны между собой и проходимы, а больше ничего и не нужно. Благоустроенный двор, из которого никуда не выйти, этому требованию не отвечает, а неблагоустроенное СНТ — отвечает, если есть участки, которые не огорожены глухими заборами и доступны компании детей.

Одновременно с нами из Москвы уехала семья наших друзей — в родовое поместье в Ярославской области. Построили дом, перевели работу на удалённую, детей учат в семейной школе. Радиус их детей — десяток километров ежедневных перемещений по поселению; они в прекрасной физической форме, автономные, творческие, много играют и прекрасно учатся. В родовых поселениях вообще нет заборов, между поместьями там — протицаемые живые изгороди, разделяющие участки. Двора в физическом смысле там нет: он распределён по огромной территории между участками, плотность детей низкая, но они друг друга находят. И это ровно тот случай, о котором шла речь у Александера: там, где детей мало, диапазон возрастов расширяется сам, и нижняя граница опускается. Шестьдесят четыре домохозяйства нужны городу, где детей рассортировали. Поселению нужно меньше, здесь младшие дети быстро подхватывают и включаются в игры старших. И вообще это самые самостоятельные дети из тех, кого мы знаем. Своя цена есть и здесь: семейная школа вместо обычной и дальний извоз на всё, что за пределами поселения, жетская привязка к удалённой работе у родителей, а на удалённую работу сегодня есть добро, а завтра может не быть. Но и они спустя годы считают свой выбор верным. Лена Павлова

Между набережной у моря и родовым поместьем нет ничего общего физически. Общее у них другое — те же четыре множителя, ни один из которых не обнулён. Буллербю из модели Кюття оказывается не типом поселения, а набором условий, и держится он в небольших городах, в деревнях старого типа, в СНТ, в родовых поселениях — везде, где осознанным семьям удаётся объединиться, а традиционным — сохранить уклад. Но вот что важно для этой статьи. Обе семьи получили Буллербю не потому, что кто-то его спроектировал, а потому, что они уехали. Сегодня в России двор добывается переездом. Можно ли собрать его на месте, давайте обсуждать.

2.6. Когда двор исчезает разом

Обычно двор истончается годами. Но есть случай, когда он исчезает за один переезд. Международная литература описывает это давно, и опорное понятие здесь — социальный капитал. Коулман (1988), вводя это понятие, разбирал отсев из старшей школы и обнаружил, что частота переездов семьи оказалась одним из самых сильных предикторов: «в семьях, которые часто переезжали, социальные отношения, составляющие социальный капитал, разрываются при каждом переезде». Связи привязаны к конкретным людям и конкретному месту. Вместе с мебелью они не переезжают — они исчезают.

Это подтверждают многочисленные исследования. Систематический обзор Джеллимена и Спенсера (2008) свёл работы о влиянии детских переездов на здоровье, а мета-анализ Симсека, Косты и де Валк (2021) обобщил уже 64 исследования и 844 оценки эффекта за тридцать лет. Связь переездов с ухудшением показателей есть, по силе она от малой до средней, и зависит от двух вещей — сколько было переездов и в каком возрасте. Переезды в подростковом возрасте даются тяжелее, чем в первое десятилетие жизни; три и более переезда работают тяжелее, чем один. Голландское лонгитюдное исследование Хенкелс, Стивенс и де Валк (2024) добавило деталь: значимо не только то, что переезд был, но и то, как подросток его пережил — те, для кого переезд был неприятным, показывали худшую динамику годы спустя.

За годы проекта мы работали с самыми разными семьями и много — по Москве, так что с человейниками столкнулись изнутри, в том числе с теми, что продаются как элитные. За респектабельным фасадом часто обнаруживается двойное дно. Башни связаны под землёй лабиринтом инфраструктуры: всё по пропускам, не везде пройдёшь, указателей мало, заблудиться легко. Там и взрослому не по себе, ребёнка туда не отпустит никто. Разгрузочных мест на дом обычно два, и одно, как правило, занято крупным супермаркетом. Во второе бывает очередь на несколько часов — просто чтобы привезти мебель. Отсюда внутри заводятся паразитические сервисы вроде платных грузчиков с тележками, нужных только потому, что у подъезда не припарковаться. А если дом стоит между двумя шоссе, гостевую парковку ещё и ограничивают по часам. Из всего этого следует вещь, которую редко замечают: формат «заскочить на минутку и уехать» становится невозможен. Визит перестаёт быть лёгким — а лёгкие визиты и есть ткань дружбы. Остаются только запланированные, а их в разы меньше. Подземный мир обслуживает отдельная рабочая популяция, которая с жильцами верхних этажей не пересекается вообще: два населения в одном доме, разведённые по этажам и по времени суток, причём разведены они не стечением обстоятельств, а планировкой. Детская площадка? Там не бывает ни движения, ни жизни. Дом заточен под один сценарий: вышел из квартиры, сел в машину, уехал. Соседей здесь знают редко, и анонимность большого города усугубляется текучкой — значительная часть квартир сдаётся, жильцы меняются. Средний класс уезжает из таких кварталов при первой возможности. В маленьком городе работает репутация, потому что все на виду; здесь не работает ничего, потому что не на виду никто. Внутри всё это смахивает на общежитие: длинные коридоры, много одинаковых дверей с номерами, вид этих дверей определила управляющая компания. В деревне человек всегда стремился свой дом отметить — покрасить фасад, сделать наличники, посадить палисадник. Здесь эта потребность просто убита: присваивать нечего. Роттердам, о котором шла речь выше, вписал меежквартирное пространство подъезда в проект отдельным пунктом. У нас оно ничьё. Александр Чистов

Программы массового расселения добавляют к этому два обстоятельства, которых в тех исследованиях нет. Переезжает не семья, а дом целиком. При обычном переезде ребёнок теряет свой двор, но двор остаётся на месте, и туда может войти новенький. При расселении двор перестаёт существовать: соседи разъезжаются по разным адресам, компания исчезает физически. И переезд идёт из среды, где двор работал, в среду, где он не работает по существу. Пятиэтажка — низкая этажность, проницаемый двор, ребёнка видно из окна. Новый квартал — высотка, парковка, шлагбаум, площадка, на которой одни малыши. Теряется и старый социальный капитал, и физическая возможность построить новый. Исследований о том, что это делает с детьми, мы не нашли — ни российских, ни зарубежных. Российская социология расселения занята информационной прозрачностью и доверием к властям; детей в ней нет.

2.7. Куда смотрят взрослые

Осталось посмотреть, что об этом думают родители. По опросу ВЦИОМ 2022 года главной опасностью для детей россияне называют погружение в гаджеты — 57%. По опросу того же центра 2023 года среди дефицитов современного детства свободу и самостоятельность назвали всего 6%. Про экран взрослые правы: он действительно поглощает время. Но они не осознают, откуда было взято это время. Похититель опознан, пропажа — нет.

Теперь посмотрим не на то, что взрослые говорят, а на то, что они делают. В мае 2026 года девелоперская группа «КОРТРОС» опросила больше тысячи россиян: в каком возрасте вы впервые отпустили ребёнка гулять во двор одного и что на это повлияло. Опрос не академический, но показателен уже сам факт, что такой вопрос задаёт застройщик. Ответы: 27% отпускают детей одних во двор в семь-восемь лет, 31% — в девять-десять, 18% — в одиннадцать-двенадцать, а 24% ждут тринадцати лет и старше. Речь, напомним, о собственном дворе.

Для сравнения — не строгого, опросы разные, а для масштаба. Международное исследование Policy Studies Institute (Шоу и коллеги, 2015) охватило восемнадцать тысяч детей семи-пятнадцати лет в шестнадцати странах. Первое место с большим отрывом заняла Финляндия: там к семи годам большинство детей самостоятельно ходят и ездят на велосипеде в пределах пешей доступности, к восьми — сами переходят главные дороги, сами возвращаются из школы и выходят на улицу в темноте, к девяти — ездят на велосипеде по главным дорогам, к десяти — пользуются городским автобусом. Восемь лет против тринадцати. Любопытная деталь: финскую часть этого исследования делала Маркетта Кюття — та самая, чьей моделью мы пользуемся в этой статье. Буллербю описан не отвлечённо. Он описан изнутри страны, где он есть.

Но самое интересное в российском опросе — не возраст, а то, чем родители заменили двор. Отвечая, что именно влияет на решение отпустить, они назвали: возраст и самостоятельность самого ребёнка — 30%, безопасность района — 20%, инфраструктура двора и отсутствие проезжей части — 18%, наличие телефона или часов с GPS — 13%, знакомые соседи и «свой круг» — 11%, видеонаблюдение — 8%. Сложим. Техника слежения — GPS и камеры — набирает 21% процент. Знакомые соседи — 11%, ровно вдвое меньше. Первый множитель, ради которого двор вообще существовал, взрослые ценят вдвое ниже, чем возможность видеть точку на карте. И половина родителей даёт ребёнку на прогулку смартфон, а 46% держат с ним связь постоянно. Ребёнок выходит во двор, но не остаётся один: он выходит на поводке из связи и имеет возможность пристроиться и посидеть в ленте рядом с песочницей. Разрешение выдано наполовину.

Есть еще одна цифра, к которой мы вернёмся в дальнейшем. 56% родителей сказали, что закрытый двор позволил бы им отпустить ребёнка раньше (помним, что вопрос задает девелоперсская компания, которая закрытые дворы строит и продает). Забор действительно выдаёт разрешение, то есть чинит четвёртый множитель. Беда в том, что чинит он его за счёт первого. Забор отрезает двор от остального города, обнуляет сквозной проход и сжимает радиус ребёнка до одного огороженного гектара. Одно лечится, другое ломается, и семья узнаёт об этом последней.

Отсюда же объяснение, почему не срабатывает запрет экрана. Запрет освобождает часы — и они возвращаются в расписание, потому что двора, куда их можно было бы потратить, уже нет, разрешения выйти нет, и других детей, которые окажутся там в этот час, тоже нет.

Итак, двор не был площадкой — он был институтом и закрывал шесть потребностей из семи бесплатно и почти без взрослых. Держался он на четырёх условиях сразу, и достаточно обнулить любое, чтобы он перестал работать, оставшись при этом благоустроенным и безопасным. Снизу двор не собирается, если детей рядом слишком мало. Сверху он не собирается даже при тысячах детей, если территория разрезана и идти по ней некуда. Расписание и экран забирают время, высотность и родительская тревога забирают разрешение, а то, что построено и стоит запертым, не работает совсем.

Взрослые не отказываются от двора — они его не видят. 56% родителей, попросивших закрытый двор, хотят ровно того же, чего хотим мы: отпустить ребёнка одного. Просто просят они решение, которое чинит четвертый множитель за счёт второго. Дальше — инфраструктурные и юридические ограничения, которые забирают у детей то, что осталось. Забор — самый популярный способ решить задачу некорректно. Закон появился на школьном стадионе, который стоит пустым, потому что за открытые ворота отвечает конкретный человек, а за пустые — никто. И добавим сюда еще календарь (климат), мы еще не говорили про него, а холодно в России половину года. Забор и закон город поставил сам. Календарь он не создавал — но проектирует дома так, как будто длинной зимы не существует.

Глава 3. Забор и закон

3.1. Чего на самом деле просят родители

Треть россиян называет закрытый двор-парк самым привлекательным трендом новостроек. В высокобюджетном сегменте закрытого двора хотят три четверти покупателей. Но между спросом и забором стоит промежуточное звено. Формально земельный участок под многоквартирным домом — общее имущество собственников, и решение о его использовании принимается квалифицированным большинством. На практике в новостройке забор обычно появляется раньше жильцов: квартал сдаётся огороженным, и покупатель выбирает квартиру в доме, имеющем закрытый или открытый периметр. За решением огородиться лежит определенная потребность определенных людей. Это интересный психологический и юридический феномен и с ним хочется разобраться подробнее.

За просьбой о закрытом дворе стоят две вещи. Первая — чтобы во дворе не было машин. Это не прихоть: в прошлой главе мы видели, во что упирается ребёнок, выходя из подъезда, — в припаркованный автомобиль, а за ним проезд. Вторая — чтобы вокруг были свои. Не охрана и не камеры, а понятное окружение, в котором чужой заметен. Это то самое, что Джейн Джекобс называла глазами улицы: безопасность как побочный продукт живого соседства. Обе просьбы разумны. Забор не выполняет ни одну. Машины он не убирает — они остаются внутри, на дворовой парковке или на выезде из подземного паркинга через тот же двор. Забор убирает не автомобили, а посторонних пешеходов.

«Своих» забор автоматически не создаёт. Значительная часть квартир в новом квартале сдаётся, состав жильцов меняется, соседей не знают, а репутация — механизм, работающий там, где все на виду, — не складывается. Периметр очерчивает территорию, но не производит сообщества. Внутри оказываются не свои, а просто те, у кого есть ключ.

Зато забор отлично решает третью задачу, которую никто из родителей не заказывал: он делает территорию управляемой. Огороженный участок проще убирать, охранять, обслуживать и за него проще отвечать. И это, а не родительская просьба, чаще всего и есть настоящая причина, по которой появляется огораживание. Выгодополучатель - управляющая компания, а механизм этой выгоды как в анекдоте про уборщицу в театре, которая ворчит: "Ходят тут всякие, мешают работать". И к этому мы вернёмся в разговоре про ответственность. Получается обмен, о котором покупателю не сообщают. Он просил две вещи, получил третью, а заплатит четвёртой (и эту цену ему не сообщают).

3.2. Тупик работает, но это не забор

Замкнутость улицы детям действительно помогает. Австралийское исследование Вейтч, Салмон и Болла (2010) разбирало, от чего зависит, играет ли ребёнок на собственной улице. Жизнь на улице без сквозного проезда в будни повышала шансы на то, что на ней будут играть дети почти в 4 раза.

Но в той же работе есть еще несколько интересных цифр. Авторы проверяли разные городские условия и считали шанс встретить там играющего ребенка. Улица без сквозного проезда давала шанс выше примерно в четвыре раза по сравнению с обычной улицей. Много друзей поблизости — примерно втрое. А выше всего — там, где родители считали, что играть на улице безопасно. Это оказался самым сильным признаком во всём исследовании, сильнее любой особенности застройки. Оценки грубые, разброс у них большой. Но порядок виден отчётливо: родительское разрешение весит даже больше планировки. Это наш четвёртый множитель против второго, измеренные в одном исследовании. Но вот что интересно. Сколько минут в день ребёнок двигался, от места игры не зависело: те, кто часто играл на своей улице, и те, кто играл где-то ещё, набирали одинаково. Тупик определял, где играл ребёнок играет, а не сколько он двигается.

Что такое замкнутая улица? Тупик — не ослабленный забор. Это другой инструмент, и стоит разобраться, какой именно. У тупика три свойства сразу. Машин мало, ехать через него некуда. Границы понятны: вход один, и видно, кто в него зашёл. И при этом вход открыт — никого не отсекают. Получается кусок города, обозначенный, но не запертый. В первой главе мы называли эту потребность уединением на своей территории: не спрятаться, а назначить кусок мира своим, обустроить его и защищать. Тупик подходит под неё точно. Сквозная улица — коридор, по ней идут мимо. Тупик — пункт назначения, сюда приходят к тебе.

Конечно, Вейтч с коллегами измеряли частоту игры на своей улице, а не чувство территории. Связь между одним и другим — наше объяснение. Но оно позволяет понять их цифры лучше, чем ссылка на трафик: тихих улиц в городе много, а играть дети любятт именно в тупиках. Теперь видно, чем забор отличается от тупика и почему он не наследует его эффекта. Забор тоже обозначает территорию — но присвоить (в смысле аффордансов) её нельзя. Присвоить можно только то, что допускает употребление, автором не предусмотренное. Двор за забором расписан: площадка здесь, газон там, по газону ходить нельзя, за порядок отвечает управляющая компания. Тупик никто не проектировал как детское место. Он остался сам собой — и ровно поэтому дети могут назначить его своим. Тупик даёт территорию без исключения. Забор даёт исключение без территории.

Что бывает, если развести эти две вещи и убрать машины, не запирая пространство, — посчитано. Барселона перекроила сетку кварталов, выведя транзитный транспорт с внутренних улиц и не поставив ни одного ограждения: улицы остались проходимыми для пешеходов насквозь. В квартале Сан-Антони через год после переустройства движение внутри упало на восемьдесят два процента, использование автомобилей — на девяносто два, диоксид азота — на треть, дневной шум — на четыре децибела с небольшим. На любую попытку убрать машины обычно возражают: трафик ведь просто уедет на соседние улицы. Барселона показала иное. Трафик уехал уехал на улицы из жилых кварталов, а в кварталах - практически весь исчез. Решение сработало в системе (ссылка).

Вывод для проектировщика простой. Если задача — убрать машины от подъезда, забор для этого не нужен. Если задача — не пускать пешеходов, забор её решает, но заказчик просил не этого.

3.3. Сколько стоит забор и кто эту цену платит

Каждое ограждение превращает прямую дорогу в обход. По отдельности это выглядит мелочью: двести метров вдоль решётки, потом поворот. Но обход стоит разным людям очень разного, и есть порог, за которым он перестаёт быть неудобством и становится непроходимостью. Такой порог измерен.

Работа Горака с коллегами (2025) на материале двух чешских городов считала, как барьеры в пешеходной среде влияют на доступность магазинов: строились варианты пешеходной сети с разными препятствиями, и для каждого жилища считалось, до чего можно дойти в радиусе четырёхсот, восьмисот и тысячи двухсот метров. При учёте всех барьеров пешеходная доступность магазинов падала в диапазоне 40-70% процентов, а до 37% процентов жителей полностью теряют возможность дойти до магазина пешком, и это чувствительно для всех людей с ограничением подвижности. Отметим, что в этой работе барьерами были ступени, крутые уклоны и узкие тротуары, а не заборы. Прямого замера «забор против пешехода» она не даёт. Но она доказывает принцип: обход ложится на слабого непропорционально, и порог полной недоступности наступает гораздо раньше, чем кажется здоровому человеку, который этот обход проектировал.

Однажды нам пришлось пожить курортном городе в жилом доме, который продавался как "200 метров до моря". Нарядные перетяжки о продаже квартир в этом доме в то время еще пестрили по всему городу. Туда приехали жить люди со всей страны, много пенсионеров перебравшихся на юг из Сибири и Крайнего Севера. А также — мамы с колясками и с маленькими детьми. Их ежедневным моционом была прогулка на море — в любой сезон, летом и зимой, почти в любую погоду люди могли быстро дойти до пляжей по старой трапе, идущей через пустырь. Беда пришла неожиданно и через несколько лет собственник смежного здания и этой территории огородил и свою границу с домом. Закрытым оказался и старый проход к морю через пустыри. Обход оказался намного длиннее - с 200 до примерно 800 метров (по жаре и вдоль забора). Жители ничего не смогли с этим сделать - юридического механизма оспорить решение соседа не было. Ожидания людей были обмануты и это во время, когда кое-где по городу все еще висели старые перетяжки и поддразнивали их. Но интересно, кто пострадал больше других. Молодые и здоровые семьи не были в восторге, но удлинили свои прогулки. А вот бабушкам и мамам с малышами до моря пешком стало трудно идти. Одна из пожилых женщин, живущих в этом доме так и сказала: "Раньше я могла гулять до моря, а теперь больше не могу туда дойти". Что в таких решениях удивляет - это неравноценная цена для одних и других и то, что нет механизмов регуляции исторически сложившихся пешеходных путей. Лена Павлова

Для ребёнка обход работает так же, только называется иначе. В первой главе мы говорили, что радиус самостоятельных перемещений — не расстояние по карте, а расстояние, которое ребёнку разрешено и по силам пройти. Забор не сокращает карту. Он растягивает путь, и то, что вчера было в десяти минутах, оказывается в двадцати. А дальше решает уже не ребёнок, а взрослый: двадцать минут мимо глухого ограждения вдоль проезжей части — не та дорога, на которую отпускают семилетнего.

Внутри же своих границ забор чинит четвёртый множитель (разрешение) за счёт второго (территория). Разрешение внутри периметра он действительно выдаёт, но выдаёт вместе с новой границей, за которой разрешение кончается. И проходит эта граница гораздо ближе к подъезду, чем прежняя, ведь она не выпускает ребёнка в город.

3.4. Почему забор появляется там, где его никто не просил

В разделе про дворовый спорт мы наткнулись на распространенный механизм. Школьный стадион стоит пустым не потому, что кто-то против детей. Он стоит пустым потому, что за открытые ворота отвечает конкретный человек с фамилией, а за пустую площадку не отвечает никто. Ответственность распределена несимметрично: у открытости есть адресат, у пустоты адресата нет. С двором ровно то же самое, только больше заинтересованных лиц.

Застройщик сдаёт квартал и хочет сдать его в состоянии, к которому не будет вопросов. Огороженный периметр — зона его ответственности. Организация, обслуживающая территорию, отвечает за уборку, освещение, вывоз мусора и сохранность оборудования. Закрытая территория обслуживается дешевле и предсказуемее: меньше мусора, меньше поломок, меньше спорных случаев. Охрана отвечает за происшествия. Любой открытый проход — это входящий поток, который нельзя контролировать, и, значит, риск, за который придётся отвечать. И ни одна из этих ролей не отвечает за то, чтобы ребёнок мог пройти через двор насквозь и дойти до друга. Такой роли в управляющей компании просто не существует.

3.5. Что видно на карте

Систематических российских замеров детской доступности мы не нашли, поэтому сделали свой. Метод простой и воспроизводимый: по данным OpenStreetMap строится пешеходный граф вокруг квартала, и от двадцати пяти жилых домов считается кратчайший путь до ближайшей школы, площадки, парка и магазина. Взяли пять московских территорий — Нагатинский Затон, Зиларт, Символ, Раменки и Хамовники. Начнём с того, что не зависит ни от каких допущений. Парков в радиусе девятиста метров: в Хамовниках — 8, в Затоне — 6, в Раменках — 1, в Символе — 0, в Зиларте — 0. Школ: в Затоне — 10, в Раменках — 9, в Символе — 8, в Хамовниках — 4, в Зиларте — 2. До ближайшей детской площадки: в Раменках 45 метров, в Затоне — 128, в Хамовниках — 152, в Символе — 292, в Зиларте— 655. Самый дальний дом Зиларта отстоит от школы на полтора километра.

При этом маленьких магазинов и лавок в новых кварталах больше, чем в старых, и ближайшая лавка вдвое ближе. Первые этажи работают. Не работает другое. В новый квартал пришла коммерция и не пришло детство. Кофейня есть, пекарня есть, супермаркет есть. Парка нет ни одного, школ в 2-5 раз меньше, до площадки — 600 метров. Когда мы стали разбираться с деталями, во что обходится сам забор, выяснилось, что всё решают не только ограды, но и калитки. Установлено их много: в Затоне — 45, в Зиларте — 126, в Раменках — 150, в Символе — 274, в Хамовниках — 548. И почти ни про одну в открытых источниках не сказано, заперта она или открыта. А от этого зависит всё. Мы рассчитали три варианта: все калитки открыты; проход только через ворота на линии ограды, то есть там, где въезжают машины; и всё заперто (проход возможен там, где ограды на карту не нанесены). И вот каков получился медианный путь до школы, метры:

В кварталах старой застройки путь удлиняется незначительно: в Затоне разница тринадцать метров, в Хамовниках двадцать четыре. Там дорожки идут насквозь. В Символе путь до школы удваивается. В Раменках растёт на 41%. В Зиларте при полном запирании двадцать четыре дома из двадцати пяти теряют пеший маршрут до школы вовсе — не «дальше», а нет пешего пути. Проходимость квартала определяется не планировкой, не плотностью и не расстоянием, а решением о том, сколько выходов открыто. Один и тот же квартал при открытых калитках — обычный кусок города, при запертых — тупик. Число калиток закладывают с запасом, вероятно по требованиям безопасности, но открыты единицы. Мы встречали кварталы, где на десяток корпусов приходится два выхода.

По умолчанию проход через калитку считается ничтожным. Приложил магнитный ключ, сделал несколько шагов, открыл дверь, прошёл. Но мы люди и пользуемся калиткой в разных ситуациях. Живя в огороженном доме регулярно проходишь через калитку с тяжелыми сумками, с ребёнком на руках, если он уснул в машине и его не хочется будить. Отдельный аттракцион прокатить через калитку коляску. Нужно приложить ключ, успеть открыть калитку, придержать дверку, прокатить коляску. Это удобно делать вдвоем или когда есть, кому помочь. Я видела детей, которые не могли открыть тугую дверку и долбили по ней или перелазили там, где это вовсе не выглядит безопасным (хорошо, если между прутьев, а не сверху, где остриё, а бывало итак). Подвижные шустрые дети норовили перелезть через калитку и открыть её маме, катящей коляску, чтобы она не искала ключ. Да, мы умеем растить адаптивных детей. Но как прокатит через эту калитку человек в инвалидном кресле без сопровождающего — ума не приложить. Видимо будет стоять и ждать, пока кто-то подойдет поможет ему и так 8 раз по пути, если он едет по лабиринту, типа Хамовников. И давайте не думать каково ему будет, если идет дождь. Лена Павлова

Граница, за которой наш метод слеп. Разработав инструмент мы порадовались его практической пользе. Вот, теперь при поиске квартиры можно будет зайти к нам на сайт, забить координаты места и проверить его интеграцию в город — доступность основных мест назначения для взрослых и детей. Но в качестве контрольного мы забили туда известный нам микрорайон Лазурный-2 в Геленджике — благоустроенный квартал из примерно 12 корпусов, про который знаем, что он имеет два общедоступных пешеходных входа (с севера и с юга). На примыкающую восточную и западную территорию, а с запада там — лес, жильцы могут попасть через обход с севера. В итоге лес под западным окном стоит чистым — там не бывает жителей, выходящих на пикники. Жители ездят в соседний парк Изумрудный. Интересно, что ограждения по периметру у Лазурного-2 в OpenStreetMap не существует. Он не размечен — в некоторых регионах ограждения на карты никто не наносил. Это не сбой замера, это его граница. Все полученные нами московские цифры — нижняя оценка: они опираются на размеченные ограды, а ограды ставят быстрее, чем картографы их рисуют. Настоящую цену вы можете узнать своими ногами.

3.6. Город, разобранный на лоскуты

Забор — это не длина пути. Забор — это запрет на замену. Посмотрите, где ограды не стоили почти ничего. В Затоне школ десять и до них в среднем триста метров. Когда цель близко и вариантов много, то обойти легко, и разница невелика. Ограда становится критичной ровно там, где нужного объекта нет внутри периметра и приходится выходить наружу, а снаружи стоят такие же периметры.

Школа — цель обязательная. От неё нельзя отказаться и её нельзя заменить. Если школ две на квартал, ребёнок либо идёт километр, либо его везут. "Да, ерунда," — скажете вы. "Раньше дети ходили в школу по 3-4 километра, пусть пройдет километр, хоть прогуляется". Да, это так, раньше дети в школы ходили. По полям. А городской ребёнок пойдет вдоль чужих заборов, проезжих частей и автомобильных дорог. И вот эффект горлышка: периметр производит утренний трафик, от которого он же и огораживается. Машины, выезжающие в восемь утра, попадают не во двор — двор от них закрыт, — а на улицы соседнего района, где стоит школа.

Парк — цель необязательная, и потому исчезает незаметно. Ноль парков означает, что в выходной семья едет в парк соседнего района. Тот парк не рассчитывали на приезжих: не хватает парковки, тесно, газоны вытоптаны. И жители района с парком начинают хотеть того же, чего захотели до них. Забор порождает забор, и распространяется он не модой, а перегрузкой соседа.

Площадка — случай, где детская логика расходится со взрослой. Взрослому альтернативная площадка не нужна вовсе. Ребёнку, которому надоела своя, соседняя — это магнит притяжения и расширение радиуса. И туда он не попадёт: у него нет ключа.

Дальше — то, что не расскажет ни застройщик, ни агент. Обход своего или смежного чужого периметра почти всегда идёт вдоль машин. Периметр обходят по внешней стороне, а внешняя сторона квартала — это проезд или улица. Мы посчитали, сколько метров пути до школы проходит рядом с автомобильным движением. В Символе при открытых проходах 294 метра, при проходе только через ворота — 417. В Раменках 407 против 573 метров. В Затоне 215 метров, без изменений. Запертая калитка не просто удлиняет дорогу. Она переводит ребёнка с дорожки на проезжую часть и оставляет его там в полтора раза дольше. Это и риск, и загазованный воздух, и — возвращаясь к четвёртому множителю — совершенно рациональная причина не отпускать его одного.

Заодно видно, как скудны пешеходные сети вообще: даже при открытых проходах две трети детского пути до школы в четырёх районах из пяти идут по проездам и улицам, а не по дорожкам. Единственное исключение — Хамовники с их проходными дворами и переулками, там проблема не в машинах, а в том, чтобы не потерять ключи от 548 калиток.

Метры не исчерпывают разницы. Обход вдоль ограды и путь через чужой двор равны по длине и не равны ни в чём другом. Дорога через двор насыщена событиями: посчитал ворон, поглазел на чужую игру в футбол, может быть, взяли поиграть в чужую команду, покачался на качелях, пошёл дальше. Вдоль забора нет ничего, кроме забора и машин. Для взрослого это скучный отрезок. Для ребёнка дорога и есть то место, где происходит жизнь.

То, что теряют жильцы

В коттеджном посёлке или не селе забор отгораживает семью от чужих. В городе он отгораживает жильцов от собственных гостей — и это разные вещи. Загородный дом посещают по договорённости: приехали, позвонили, открыли. Городская квартира живёт коротким визитом. Забежала подруга. Приехал репетитор. Пришёл одноклассник за учебником. Заглянула бабушка, потому что была рядом. Каждый такой визит держится на том, что он дёшев. Как только к нему добавляются пропуск, звонок в приложение, ожидание у калитки и объяснение с охраной, он перестаёт быть лёгким — а лёгкость и была его единственным условием. Остаются визиты запланированные, а их в разы меньше. Это и порождает изоляцию большого города.

Исследования, которое бы это померило, мы не нашли (поиск - социальная изоляция в мегаполисе); говорим как о наблюдении, накопленном за годы работы на разных объектах. Но механизм проверяется на себе: вспомните, к кому вы заходили в прошлом году без предупреждения, и представьте между собой и этим человеком калитку с кодом. Для ребёнка та же арифметика жёстче. Взрослый может договориться, позвонить, дождаться. Ребёнок не звонит заранее — он приходит. Друг, живущий за оградой, перестаёт быть другом, до которого можно дойти, и становится другом, к которому нужно, чтобы отвели.

Говоря в терминологии нашей схемы, забор режет не только территорию. Он режет друзей. Мы считали по Александеру, сколько домохозяйств нужно, чтобы во дворе завязалась компания — около 64 семей, которые знают друг друга и дают выбор в дружбе и общении. Если вы живёте в большом городе, в плотной застройке, проверьте, вы знаете вокруг себя 64 семьи? Среди тех, кто доступен, кто живёт рядом, в своём огороженном пространстве? У той арифметики было молчаливое условие: дети из соседних дворов могут прийти друг к другу. Ровестники ваших детей находятся под теми же ограничениями, что описаны в модели — они могут быть расписаны по занятиям, могут сидеть в экранах. И могут на улицу просто не отпускать. И если в каком-то дворе не хватило ровесников, то идти будет некуда: соседний двор заперт, парка в радиусе девятисот метров нет.

Так получается город, где каждый квартал внутри благоустроен, а ребёнку внутри не нашлось ни компании, ни друзей. Связность — то единственное, что делает из соседних дворов общий мир, — не принадлежит никому. У благоустройства есть заказчик, у охраны есть заказчик, у уборки есть заказчик. У связности заказчика нет, и она исчезает первой.

Помню свой путь из школы домой, иногда — самостоятельно, иногда — с подругой. Дороги было минут на 15-20, но родителей в обед дома не было и я иногда гуляла целый час. Это было сразу — с первых дней первого класса. Пройти нужно было пару жилых кварталов позади школы, потом нужно было подняться в гору по длинной лестнице или напрямую по склону через лесополосу. Это был целый мир — лазить по деревьям, есть рябину. Зимой - скатиться по ледовой горке или раскопать сугроб. На всём пути я пересекала всего пару второстепенных дорог. И приходила в свой двор, а могла по пути еще и зайти к подруге. А можно было пойти в обход, по центральной улице города, зайти в магазин Филетелия и поразглядывать марки. А потом - кружным путём в гору, совсем по другому склону. Это была не просто дорога - это был ряд впечатлений. Как мы сейчас бы сказали - движение, общение, самостоятельность, контакт с природными материалами и даже возможность если не потеряться, то попасть в какую-нибудь историю. Лена Павлова

3.7. Для кого открыт проход

До сих пор мы говорили «проход есть» или «прохода нет», как будто это свойство калитки. На самом деле это свойство правового режима, и режимов три:

• Открыто всем — прошёл и прошёл, ничего не спросив и ничего не предъявив.
• Открыто своим — калитка есть, она отпирается ключом, картой, брелоком или через приложение в телефоне.
• Закрыто всем — глухой периметр, вход через будку и вопрос «вы к кому».

Разница между первым и вторым режимом для жильца невелика: он всё равно проходит. Для города она принципиальна. Для города второй режим равен третьему. Ключ есть у жильца — и больше ни у кого. Ни у гостя, ни у соседа из дома напротив, ни у бабушки, приехавшей на полдня, ни у одноклассника, ни у ребёнка из соседнего двора. Квартал, все калитки которого отпираются ключом доступа, на карте будет выглядеть проходимым. Но для города он работает он как сплошная стена — для всех, кроме тех, кто внутри. Читать таблицу предыдущего раздела надо с поправкой: расстояния, которые мы намерили при «всех открытых калитках», ребёнок из этого дома пройдёт. Ребёнок из соседнего — нет.

Что говорит закон

Здесь стоит разобраться, что в российском праве есть и чего нет.

• Право огородить есть. Земельный участок под многоквартирным домом — общее имущество собственников помещений, и решение о его использовании принимается квалифицированным большинством голосов. В Москве порядок установки ограждающих устройств урегулирован отдельно, постановлением городского правительства 2013 года: решение общего собрания, затем согласование с советом депутатов муниципального округа, тридцать дней на рассмотрение.
• Право проезда тоже есть — у специальных служб. Основанием для отказа в согласовании прямо названо необеспечение круглосуточного беспрепятственного проезда пожарной техники, транспорта правоохранительных органов, скорой помощи, служб МЧС, газового хозяйства и коммунальных организаций.
• Права прохода у человека нет. Пешеход в нормативных актах не фигурирует вовсе. Норма защищает проезд машины со спецсигналом и молчит о дороге ребёнка в школу.

Это и есть ответ на вопрос, почему заборы ставят и почему их не сносят: у ограждения есть процедура согласования, у проезда пожарной машины есть защитник, а у сквозного пешеходного прохода нет ни процедуры, ни защитника. Сервитут как инструмент у нас в России не работает. Частный сервитут — право прохода через чужой участок — суд устанавливает только тогда, когда другого доступа не существует. «Так вдвое короче» основанием не является. Публичный сервитут устанавливает орган власти для нужд населения; это административная процедура, а не право, которым может воспользоваться житель соседнего дома, обнаруживший, что дорога в школу удлинилась вдвое.

Следствие из этого положения печально. У города нет механизма потребовать сквозной пешеходный проход. У пожарной машины такой механизм есть. У горожанина — нет. Здесь становится видна настоящая асимметрия, которая сильнее всех наших метров. Решение принимают собственники одного дома — две трети голосов. Последствия достаются всему району: соседям, которые теперь идут в обход, детям из соседних дворов, для которых компания стала недосягаемой, гостям, которые перестали заходить. Ни у кого из них права голоса в этом решении не было и права возразить потом тоже нет.

Что из этого следует для проекта

Из всего сказанного напрашивается компромисс: огораживайтесь, но оставляйте проходы открытыми. Но в городе это нонсенс. Что вообще делает ограда в городском дворе? Скот, как в деревне, не держит. Машины регулирует не забор, а шлагбаум. Сквозной проезд убирается планировкой. Границу участка обозначает живая изгородь, смена покрытия, бортовой камень. От мусора, вандализма и посторонних, по свидетельству самих жителей закрытых дворов, спасают освещение, камеры и обитаемость двора, а не решётка: через калитку проходят следом за жильцом, а большую часть неприятностей производят свои. Остаётся одна функция, и её ограда выполняет безупречно: не пускать людей. Чужих детей, прохожих, гостей, курьеров, соседей.

Значит, забор с открытыми калитками — декорация, и требовать «огораживайтесь, но не запирайте» бессмысленно. Ограда оправдана там, где без неё задачу не решить. Там, где такой задачи нет, ограды быть не должно. В городском дворе такой задачи нет. Есть задачи про машины, про мусор, про освещение, про то, чтобы малыш не выбежал на проезжую часть, — и каждая решается своим инструментом, точечно и дешевле. Единственное осмысленное ограждение во дворе — вдоль проезжей части, там, где ребёнок может выскочить под колёса. Оно локальное, низкое и никого не запирает.

Но это требование к тому, что ещё не построено. А построенного уже много, и строить продолжают. Поэтому есть второе требование — к периметрам, которые уже построены. И формулировать его надо точно. На каждом участке периметра должен быть пешеходный проход, открытый без ключа, без карты и без охраны, не совмещённый с автомобильным въездом и не запираемый по расписанию. Только в таком виде территория будет работать для города. И проверить это можно только на месте. Не совмещённый с автомобильным въездом — иначе пешеход выходит там, где въезжают машины, и дальше идёт вдоль них: в Символе такой режим добавляет 123 метра ходьбы вдоль потока, в Раменках 166. Не запираемый по расписанию — иначе он не работает вечером, а вечер и есть время, когда ребёнок гуляет. И проход, а не проезд — потому что проезд уже защищён нормой, а проход нет.

Потребовать всего перечисленного сегодня некому. Периметр, сквозь который нельзя пройти без ключа, — это не благоустройство собственного участка, а изъятие куска города, принятое голосами двух третей одного дома. Но инструмента, которым город мог бы это оспорить, не существует. Так что вопрос к покупателю закрытого квартала остаётся личным, а не правовым. Готовы ли вы за свои деньги купить исключение соседей, зная, что вашего ребёнка оно исключит тоже — из соседнего двора, из дружеской компании, из пешеходных прогулок и интересных путей, на которых что-то происходит.

3.8. Откуда возникает право пройти

Возразить на всё сказанное проще всего так: в Англии исторически сложилось пускать людей через частную землю, у нас все иначе. Возражение стоит разобрать, потому что история говорит обратное.

Англия огораживала себя три века. С 1604 по 1914 год парламент принял более пяти тысяч двухсот актов об огораживании, охвативших около шести целых восьми десятых миллиона акров — чуть больше пятой части территории страны. С середины XVIII века огораживание через парламентский акт стало нормой, и большая часть средневековых общинных земель была утрачена. Никакой изначальной культуры открытости там не было — было ровно противоположное, и делалось это законом.

А в 2000 году тот же парламент принял Закон о сельской местности и путях общего пользования и вернул законное право пешего прохода по трём с половиной миллионам акров открытых земель — горам, пустошам, вересковым угодьям и общинным землям. Отдельно был закреплён механизм карты общественных путей: тропа, которой пользовались достаточно долго, вносится в реестр и остаётся публичной, даже если земля под ней частная. Через три года Шотландия пошла дальше и Законом о земельной реформе установила общее право доступа почти ко всей земле и внутренним водам — для отдыха, образования и просто чтобы пройти насквозь. То есть страна разгораживала себя триста лет и разгородилась обратно — одним законом.

В Скандинавии обошлось без этого разворота, и причина не в характере народа, а в устройстве собственности. Крупных поместий в Норвегии было мало, в Исландии не было вовсе; земля закреплялась за родом древним правом, которое пережило Средневековье. Феодальная система, существовавшая тогда по всей Европе, туда попросту не дошла. К 1815 году собственниками своей земли были около двух третей норвежских крестьян, к 1860-му — около восьмидесяти пяти процентов. Право общего доступа выросло из времени, когда общая земля была одинаково нужна и безземельным, и хозяевам, и никогда не прерывалось: его лишь оформили — в Норвегии законом 1957 года, в Швеции кодексом 1974-го, а в 1994 году внесли в конституцию. Действующий принцип формулируется просто: что не запрещено, то разрешено, пока не причиняет вреда.

Россия. Наш случай не похож ни на английский, ни на скандинавский, потому что у нас был перерыв. Частной собственности на землю не существовало семьдесят с лишним лет: землю национализировали в 1917 году, а вернулась она в частные руки в девяностые, оборот выстроен Земельным кодексом 2001-го. Страна, три поколения прожившая вообще без частной земли, получив её, стала огораживаться так, как не огораживается ни Англия с её четырёхвековым опытом, ни Скандинавия, где заборов почти нет. В коттеджных посёлках люди живут за глухими стенами в два метра, видя из окна только собственный забор.

Такие заборы часто стоят не только вдоль улицы, но и между соседями. Это не требование правил — правила говорят обратное. Свод правил по планировке садоводческих товариществ рекомендует между соседними участками сетчатое ограждение высотой от 1,2 до 1,8 метра, допускает любые другие проницаемые варианты и полное отсутствие забора; глухое разрешено со стороны улицы. Норма прямо просит не закрываться от соседа. Практика делает наоборот. Дело не в законе и не в климате, а в том, что право, которого долго не было, сначала осваивают буквально. Забор здесь не про безопасность, а про то, что участок наконец мой и граница должна быть видна. Это объяснимо и, вероятно, пройдёт — так же вели себя английские землевладельцы в первые десятилетия огораживания. Эти кадры из поселков показывают, что заборы отнимают у детей радиус самостоятельной прогулки и там, где нет ни высотной застройки, ни трафика, ни дефицита земли.

Право прохода уцелело там, где землю делили поздно и слабо. И его пришлось возвращать законом там, где разделили рано и жёстко. Это — следствие и оно обратимо. Отсюда видно, в каком мы положении. У нас не английский случай и не скандинавский: землю разделили недавно, правом прохода никто не занимался. Его просто не завели. Разница между английским лугом и российским посёлком не в заборе. В одном случае у прохода есть имя, реестр и защитник, а в другом нет ничего. У семилетнего человека и его родителей изменить что-либо механизма нет.

3.9. Что закон говорит о ребёнке в городе

В России есть норма, прямо ограничивающая присутствие ребёнка на улице. Федеральный закон об основных гарантиях прав ребёнка не допускает нахождения детей — то есть лиц, не достигших восемнадцати лет — в ночное время в общественных местах без сопровождения взрослых. Общественные места перечислены: улицы, стадионы, парки, скверы, общественный транспорт и прочее. Ночным временем считается промежуток с двадцати двух до шести часов. Регионы вправе корректировать и часы, и возраст: возраст можно снизить, но не более чем на два года — то есть до шестнадцати, — и закон прямо указывает основание для такого снижения: «культурные и иные местные традиции».

Про дневное время федеральный закон не говорит ничего. Но регионы говорят. Например, в Краснодарском крае с 2008 года действует закон, запрещающий самостоятельное нахождение в общественных местах детям до семи лет — круглосуточно. Шестилетний в Краснодарском крае не может законно выйти за хлебом в полдень. И, что заметнее в быту, ребёнок, пошедший в первый класс в неполные семь лет, не имеет права идти домой из школы один. Есть ли такая же норма в других регионах, мы установить не смогли: сводного реестра нет, каждый субъект пишет своё. Так что единого ответа на вопрос «с какого возраста ребёнку можно дойти до магазина» в стране просто не существует.

Что такой запрет означает на практике. Дошкольнику нужно около трёх часов движения в день, и набрать их проще на улице. Пока ребёнок маленький, эти часы обеспечивает мама: она в отпуске по уходу и гуляет сколько нужно. Но годам к пяти мама, как правило, уже работает, ребёнок в саду или у бабушки — и появляются дни, будни и выходные, когда он вполне мог бы выйти во двор, а отпустить его одного нельзя. Значит, три часа прогулок остаются на взрослых, у которых этих часов нет. А ведь пять-семь лет — исторически ровно тот возраст, когда прогулки и общение брал на себя двор. Ребёнка отпускали с другими детьми или со старшими сестрами-братьями, и он входил в дворовую компанию. Это последнее свободное окно: дальше школа и занятия заберут это время у улицы. Привычка гулять закладывается именно здесь, и если её не заложить сейчас, потом будет негде и некогда. Именно таким семьям застройщик и предлагает забор. Причём не для того, чтобы ребёнок не убежал: отпускают как раз тех, кто уже умеет держать дистанцию. Забор нужен для другого — чтобы прогулка стала невидимой. Чтобы никто не спросил, почему шестилетний один. Семья покупает не безопасность, а отсутствие вопросов. Только это самообман, и проверяется он по тексту самого закона. Общественными местами он называет в том числе «территории, прилегающие к жилым домам, включая детские площадки», а заодно подъезды, лестницы и лифты. То есть шестилетний не может законно один спуститься на лифте, не может законно находиться во дворе — и забор вокруг этого двора ничего не меняет, потому что двор остаётся общественным местом. Граница дозволенного одиночества проходит по двери квартиры. Забор даёт не законность, а невидимость, зато все минусы огораживания семья получает полностью. Лена Павлова

Теперь сравнение, и оно неожиданное. В США минимального возраста для самостоятельных прогулок нет почти нигде: жёсткая возрастная граница прописана примерно в четырёх штатах, рекомендательная ещё в девяти, а в остальных тридцати с лишним нет никакой. То есть ситуация формально такая же, как у нас. Но в 2018 году Юта приняла закон, который называют законом о свободном воспитании, и с тех пор похожие приняли ещё около девяти штатов. Он не устанавливает возраст. Он делает другое: выводит из определения родительского пренебрежения перечень действий. В этот перечень входят: дорога в школу и обратно пешком, бегом или на велосипеде; поездка до ближайших магазинов и мест отдыха; игра на улице; ожидание в машине. Это ровно те четыре вещи, о которых написана вся наша статья, — и они перечислены в законе поимённо. Юта не выдала ребёнку нового права. Она сняла угрозу с родителя. До этого закона мать, отпустившая семилетнего в магазин за углом, рисковала объяснениями с органами опеки; после — не рискует, если обстоятельства не создают существенной опасности.

У нас закон либо молчит, либо работает против самостоятельности. Отпустить ребёнка в школу одного гораздо легче, если в шесть он уже гулял сам вокруг дома — в своём дворе и в соседнем, не за забором. Тогда рубеж наступает мягко, и в школу идёт не испуганный новичок, а человек, который уже год ходит по этим улицам и понимает, что делает.

Глава 4. Календарь. Специфика городской зимы в России

Забор и закон город поставил сам. Третье ограничение для прогулок поставил климат. Во многих регионах России долгий холодный сезон и интересно разобраться, что он делает с уличной активностью.

4.1. Зима, которой нет в проекте

Начать стоит не с градусов, а с того, что зима делает с детской активностью. Здесь многое зависит от культурных различий и уклада жизни. Обзор шестнадцати исследований, измерявших активность акселерометрами (Рич, Гриффитс и Дезатё, 2012), показал: в шести британских исследованиях активность детей летом выше, а зимой ниже. Европейское, охватившее почти две тысячи детей, работало с осенью, зимой и весной, без лета, и вывод был мягче: поправка на сезон не меняла основных результатов. Сравнивали зиму с летом и не нашли разницы две работы из четырёх — швейцарская и американская. Выводы авторов осторожны: за пределами Великобритании доказательств пока недостаточно.

Есть в обзоре интересныые детали. У норвежских девятилеток зимний сезон снижал активность, а у пятнадцатилетних — нет. У подростков меньше свободного времени на улице, и занимаются они чаще организованно, круглый год в помещении. Если городской подросток и летом почти не гуляет, то снижать нечего.

Вторая деталь — про город и село. На Кипре считали шаги у двухсот пятидесяти шести школьников по четыре будних дня зимой и летом (Лукаидес, Чедзой и Беннетт, 2004). Зимой городские дети проходили в среднем 13 583 шага в день, сельские — 12 436: городские действительно активнее. А летом сельские выходили за 16 450. То есть сельский ребёнок прибавляет за лето около четырёх тысяч шагов, треть от зимнего уровня. Городской остаётся примерно там же, где был. Читать это надо не как «в городе зимой лучше», а как «в городе летом не становится лучше». Город не защищает ребёнка от зимы — он держит его на зимнем уровне круглый год. Речь о Кипре, где зима мягкая. Тем показательнее, что даже она роняет сельского ребёнка на треть.

Подведем итог. Зима сама по себе не приговор, и есть страны, где дети зимой сохраняют подвижность. Вопрос в том, что зимой предлагает город. Дальше мы посмотрим на ситуацию в России, — и разложим это по нашим четырём множителям.

• Территория. Двор зимой сжимается физически. Снег с проездов сгребают на газоны и на площадку — она и так была маленькой, а теперь под сугробом. Песочница закрыта. Спортивная зона редко где оборудована и залита. Велосипед и самокат убраны на полгода, а вместе с ними исчезает тот прирост радиуса.
• Разрешение. Темнеет рано. В Москве двадцать второго декабря солнце восходит в восемь пятьдесят восемь и заходит в пятнадцать пятьдесят восемь: световой день — шесть часов пятьдесят девять минут. Ребёнок уходит в школу затемно и возвращается затемно, прогулка после уроков становится прогулкой в темноте, и родитель, который летом отпускал, зимой перестаёт.
• Дети. По той же причине во дворе никого. Порог, о котором шла речь во второй главе, зимой не набирается: чтобы компания сложилась, нужно, чтобы несколько человек вышли одновременно, а выходить темно, холодно и некуда.
• Время остаётся. Но девать его некуда, и уходит оно туда же, куда уходило в третьей главе, — в расписание и в экран.

Получается, что зима бьёт по трём множителям из четырёх, причём по тем самым, которые уже ослаблены всем остальным. И длится это в большей части страны не месяц и не два.

4.2. Одежда, темнота и сборы

Есть барьер, который никогда не попадает в разговор о среде, потому что он не относится к среде. Он относится к телу. Зима сущесвенно отягощает сборы на улицу. Летом ребёнок, которого отпускают, носится между улицей и домом, снимая только обувь. Зимой между решением выйти и выходом стоит процедура: колготки, штаны, свитер, комбинезон, шапка, шарф, руковицы, сапоги. Дети одеваются долго и с ошибками, а взрослый, у которого пять минут, одевает его сам — быстрее и аккуратнее, ровно как в разделе про практическую жизнь. Отсюда следуют три вещи, и все три бьют по самостоятельности.

Первая: выход перестаёт быть спонтанным. Летом «пойду выйду» — это импульс. Зимой это мероприятие на пятнадцать минут, требующее участия взрослого. Спонтанность из детского дня уходит, а с ней исчезает та ткань коротких визитов, о которой мы писали ранее: зайти на десять минут зимой невыгодно, дольше одеваешься. Вторая: одевание становится предметом переговоров, и часто проще не пойти. Третья, и самая обидная: одежда ограничивает то самое движение, ради которого выходили. В объемной одежде и рукавицах не залезешь, не повиснешь, не сделаешь захват. Лазанье из дворов уходит практически полностью, но остается катание (на коньках и с горки) и контакт со снегом.

Страна, в которой много северных регионов, имела для зимнего сезона наработанные практики. В моем детстве (я выросла в Мурманске) детей отпускали одних на горку (до которой нужно было пройти один-два квартала, иногда - перейти дорогу). На горках катались на ледянках, санках, снегокатах, позднее - ватрушках. Дети проводили там много часов, буквально до посинения. Во дворах играли в сугробах. Сугробы достигали 2-х метровой высоты и выше, в них копали пещеры и ходы, в снегу валялись, играли в снежки и в ангелов. Приходили домой замершими и счастливыми, долго грели замершие руки, сушили одежду. Мой отец, выросший поколением раньше, рассказывает еще более чудесные вещи. Ледяных коробок во дворах было немного, но к ним ходили, в хоккей больше играли на стадионах, а во дворах коробку расчищали и утаптывали и играли в футбол на снегу. На стадионы пускали на каток бесплатно. На выходных ходили с родителями на лыжах в ближние сопки. И полярная ночь никого не пугала. В марте, когда становилось светло и приходило солнце, в безветренные дни лыжники раздевались и загорали на солнце, которое отражалось от лежащего вокруг снега и припекало. Северный загар считался самым крепким. Лена Павлова

Что из перечисленного есть сегодня? Оказывается, почти всё. Катки есть, и лучше прежних — с прокатом, музыкой и ровным льдом. Горки есть, и не самодельные, а сертифицированные. Лыжи есть, трассы освещены. Тюбинг есть, и это целая индустрия. Изменилось одно: всё это перестало быть фоном и стало мероприятием. На каток покупают сеанс. На горку в парке везут на машине. Лыжи — выезд на полдня. Тюбинг — билет. Каждое из зимних занятий требует теперь взрослого, денег, расписания и дороги. С зимой случилось ровно то, что в первой главе случилось с движением вообще. Час активности можно получить по расписанию — но это другой час: организованный, оплаченный, ограниченный по репертуару и не встроенный в остальную жизнь. Норму он закрывает, а фон не создаёт.

И есть три вещи, которые не переехали в расписание, а постепенно исчезают. Сугроб во дворе ушёл из больших городов. Он был побочным продуктом уборки: снег сгребали и складывали рядом. Теперь уборка устроена иначе — снег посыпают реагентами, чтобы таял на мостовых, а из дворов грузят и увозят, и материал, из которого копали пещеры, изымается со двора каждую ночь. Конечно, русские снегопады не дают забрать чистый снег как ресурс целиком, но зачастую играют дети в снегу наперегонки с уборочной техникой (и побеждают).

Хуже с двумя другими параметрами. Горка в двух кварталах, до которой доходят сами. Она умерла не от снега, а от разрешения и от дороги, которую теперь не перейти. И многочасовое пребывание на улице без взрослого — то самое «до посинения». Сеанс на катке длится час, и в него включён родитель.
Заметьте, что объединяет исчезнувшее. Каток, горку в парке и тюбинг можно продать, поэтому они сохранились и даже улучшились. Сугроб под окном, дорогу до горки, дворовую компанию на хоккей и четыре часа свободы продать нельзя — и именно они не пережили перехода. Три часа движения в день так не набрать.

4.3. Снег как ресурс, а не помеха

Зима как вычитание - это взгляд взрослого, которому холодно и который убирает снег. Посмотрим на зиму глазами ребёнка.

• Природные материалы. Снег — один из лучших. Он меняет свойства в течение дня, лепится или не лепится, скрипит, тает в варежке, из него можно строить и в нём можно копать. Ни один искусственный материал не даёт такого диапазона состояний. Зимой город внезапно засыпан природным материалом по колено — и первое, что он делает, это вывозит его.
• Движение. Скольжение — отдельный тип движения, летом недоступный вовсе. Горка, ледянка, коньки, снежный склон дают вестибулярную нагрузку, которой нет ни на одном тренажёре.
• Риск и испытание себя. Ледяная горка — управляемый риск в чистом виде: страшно, быстро, цена ошибки — синяк.
• Своя территория. Снежная крепость — редчайший случай, когда ребёнок в городе может построить укрытие из того, что лежит под ногами. Летом стройматериала нет, зимой он падает с неба.
• Темнота. Ранние сумерки, о которых выше шла речь как о барьере, — это ещё и та самая доза управляемой жути из первой главы, только доступная не летним вечером, а каждый день после школы.

Детскими глазами зима не беднее лета. Она предлагает другой набор возможностей — и город последовательно от них избавляется: снег вывозит, лёд посыпает реагентом, горки сносит как травмоопасные, склоны огораживает. Показательно, что в канадских рекомендациях по зимнему проектированию, о которых пойдёт речь ниже, снежный холм во дворе значится сразу в двух качествах: как ветрозащита и как место для игры. Это один и тот же сугроб, просто из него сформировали горку, а не увезли.

4.4. В каком порядке чистят снег

Про уборку снега есть случай, который стоит рассказать целиком, потому что он переводит разговор в область бюджета. В шведской Карлскуге в 2011 году проводили гендерный аудит городских расходов и среди прочего посмотрели на зимнюю уборку. Порядок был обычный, тот же, что у нас: сначала магистрали, ведущие в город, затем зоны, где работают преимущественно мужчины, и в последнюю очередь тротуары и велодорожки. Дальше посмотрели на травмы. Оказалось, что идущие по льду травмируются втрое чаще, чем едущих на машине, и что среди пострадавших пешеходов непропорционально много женщин — в том числе тех, кто идёт с коляской. Затем посчитали деньги. Лечение и потерянная трудоспособность обходились городу вчетверо дороже, чем вся зимняя уборка.

В 2013 году порядок поменяли: сначала подходы к детским садам и школам и пешеходные пути, потом проезжая часть. Дополнительных расходов это не потребовало — изменилась очерёдность. Городские и отраслевые источники сообщают, что падений и переломов стало меньше, а расходы на лечение снизились. Мы не увидели в публиациях конкретных цифр, но есть косвенное свидетельство, которое стоит исследования: практику переняли другие шведские города, включая Стокгольм, а в самой Карлскуге новый порядок работает больше десяти лет.

Это та же асимметрия, которую мы разбирали в предыдущей главе. Там норма защищала проезд пожарной машины и молчала о проходе ребёнка. Здесь уборочная техника защищает автомобиль и доходит до тротуара последней. В обоих случаях пешеход не то чтобы кому-то мешает — его просто нет в списке. Исправление стоит дешевле, чем кажется. В Карлскуге оно не стоило ничего.

4.5. Эдмонтон. Зимний город как проектная методика

Остаётся вопрос, можно ли проектировать под зиму, а не вопреки ей. Ответ есть, и он оформлен документом. Эдмонтон, канадский город с зимой не мягче российской, принял стратегию зимнего города и на её основе выпустил рекомендации по зимнему проектированию. Это пять принципов, применимых на любом масштабе — от здания до скамейки.

• Загораживать ветер. Начинается это с планировки: сетку улиц и ориентацию кварталов предписано выстраивать так, чтобы они мешали господствующим ветрам, а общественные пространства были обрамлены и прикрыты окружающей застройкой. Дальше — здания. Высоту вдоль квартала рекомендовано варьировать: перепад в один-два этажа снижает скорость ветра у земли. Нисходящие потоки от башен гасят отступами и двойными стилобатами в основании. Для строений выше шести этажей документ прямо предписывает привлекать специалиста по микроклимату, чтобы оценить ветер, снег и тени в конкретном контексте. И даже фасад работает: балконы, скруглённые углы, ступенчатые отступы, проёмы и неровности — всё это гасит поток.
• Использовать солнце. Здесь опора на классическую работу Ральфа Ноулза «Sun Rhythm Form». Улицы, идущие с востока на запад, в плотной застройке зимой затенены весь день. Улицы север-юг получают солнце только около полудня. А улицы, повёрнутые под углом, освещаются либо утром, либо после обеда — то есть при диагональной сетке солнце достаётся всем улицам. Дальше конкретика: высота уличной стены не выше ширины проезда, в идеале один к одному; высокие здания — на северной стороне улицы, чтобы не затенять тротуары и террасы; витрины, веранды и крыльца — на южной стороне. Расчёт теней при согласовании подают на девять утра, полдень и три часа дня, четырежды в год — в дни равноденствий и солнцестояний. И отдельная фраза, которую стоит прочитать дважды: в некоторых успешных зимних городах высотное строительство сознательно ограничивают, чтобы на улицах и площадях было солнце, а у подножия домов не крутило ветер.
• Отдельный пункт — про снег. Снегохранилища предписано планировать заранее и делать их мелкими и солнечными, а не одним большим затенённым: так снег тает быстрее. То есть снег на участке — это проектная категория, у которой есть своё место на плане, и место это выбирают по солнцу. Заодно требуется учесть талый сток в схеме водоотвода. Крыши проектируют так, чтобы снег и лёд не падали на входы и дорожки, а металлическую кровлю рекомендуют как долговечную, но с оговоркой: снег с неё сходит легко, поэтому направление скатов надо считать, а на карнизы ставить снегозадержатели.
• Использовать цвет. Насыщенные и контрастные палитры на фасадах — чтобы выделить входы и человеческий масштаб. Плотные материалы вроде кирпича и камня — чтобы накапливать тепло. Фасады, отражающие свет на улицу и на соседние северные стены; светлые тона на южных стенах отражают свет пассивно. Как пример приводится норвежский Лонгйир на Шпицбергене, где принят цветовой мастер-план для всех зданий города, и Рейкьявик.
• Свет и инфраструктура. Освещение пешеходного масштаба, тёплое по цвету, без бликов — с оговоркой об интенсивности, распределении и контрасте. Навесы, галереи и аркады — как погодная защита и одновременно как источник цвета и фактуры. Подогреваемые остановки, приподнятые переходы, которые не заносит.

Все пять пунктов исходят из того, что зима будет, и отвечают, что сделать, чтобы в ней можно было находиться. Снежный холм — ветрозащита и площадка для игры одновременно. Листопадные деревья там, где зимой нужно пропустить солнце, и хвойные там, где надо задержать ветер. Освещение пешеходного маршрута прямо смыкается с мелатониновым сюжетом из первой главы. Зимний документ требует мелких кварталов, срединных проходов и множественности маршрутов: он прямо предписывает разбивать кварталы проходами и поощрять мелкую торговлю вдоль них, потому что такие пути становятся живыми пешеходными маршрутами — особенно если защищены от погоды. Проницаемость здесь обоснована заново и с другой стороны: зимой обход стоит дороже, чем летом, и потому сквозной проход зимой нужнее.

В обосновании к разделу о планировке цитируется генеральный план Эдмонтона: хороший дизайн обеспечивает безопасность, позволяя людям всех возрастов — особенно детям, пожилым и людям с ограниченной подвижностью — действовать в своих сообществах более самостоятельно. Ровно те три категории, о которых мы писали в главе про забор. В документе о зимнем проектировании они названы первыми.

Есть и второй ответ, культурный, и он старше. В скандинавских языках существует слово friluftsliv — «жизнь на открытом воздухе»: убеждение, что время на улице не удовольствие и не награда, а ежедневная необходимость, как еда и сон. Отсюда практика, про которую у нас можно прочитать только в учебниках педиатрии (Коток): дети спят на улице в колясках при минусовой температуре — и дома (на балконах), и в детских садах. Оптимальной температурой сами скандинавы называют минус пять; ниже коляски заносят внутрь. Данные о том, что на улице ребёнок спит дольше, получены опросом родителей: сто шестнадцать семей в финском Оулу, дети до двух лет. Дома сон длится 1-2 часа, на улице 1,5-3 часа. Автор исследования — Марьо Турула, предполагает, что причина не только в морозном воздухе, но и в тёплой одежде, которая ограничивает движения и тем удлиняет сон.

Тот же комбинезон, который продлевает сон младенцу, не даёт семилетнему подтянуться. Обездвиживает он одинаково — просто в одном случае это цель, а в другом помеха. Важно здесь не то, спит ли ребёнок дольше. Важно, что целая группа стран с климатом не мягче нашего решила считать зиму сезоном, в котором живут на улице, а не пережидают дома. Практике около ста лет: началась она с кампаний общественного здоровья против рахита и респираторных болезней и к пятидесятым стала общепринятой. Это было изменение способа жизни в ответ на климат.

В Российской практике зиму сейчас практически не замечают. В проекте квартала не написано, что полгода тут темно в четыре, что снег можно использовать, а не вывозить, что ребёнок в комбинезоне не залезет на снаряд, рассчитанный на летнюю моторику. Про зиму во многих проектах как будто забыли. При этом исправление почти ничего не стоит, кроме внимания. Развернуть скамейку на юг, посадить хвойные с наветренной стороны, организовать горку из снега рядом с деткой площадкой, залить лёд, поменять очерёдность уборки. Это проектные решения, не требующие изменения закона.

Глава 5. Как вернуть городскому ребёнку подвижность

В начале статьи мы обещали читателю четыре вещи: критерии, методику, мировые примеры и то, что можно сделать в уже построенном. По ним и пойдем.

5.1. С чего начинать

Разговор о детской среде почти всегда начинается с оборудования. Сколько снарядов, какого производителя, на какой возраст, с каким покрытием. Это понятный разговор: у него есть смета, поставщик и срок поставки. И он почти всегда бесполезен. Мы приводили ранее принцип Маркетты Кюття: считать надо не установленное оборудование, а реализованные возможности — те, которыми ребёнок действительно воспользовался. Работающим снаряд становится в тот момент, когда на него залезли. Первое, что нужно сделать, оценивая городской дом для жизни с детьми — посмотреть. В конкретное время: в будний день около шести вечера, когда дети уже дома из школы, а взрослые ещё не все вернулись с работы. Считать надо детей, а не снаряды. Если во дворе на тысячу квартир в шесть вечера играют трое малышей с бабушками — никакое оборудование этого не изменит. Проблема в том, что дети не выходят, и до тех пор, пока не понятно почему, любая закупка будет тратой. Дальше — четыре вопроса, в том порядке, в каком их стоит задавать.

• Есть ли здесь дети? Не сколько их прописано, а сколько их одновременно доступно друг другу. Разделён ли квартал на изолированные дворы, и если да, то сколько детей приходится на каждый. Перемешаны ли возрасты или все рассортированы по секциям и классам.
• Есть ли связная территория? Можно ли пройти двор насквозь. Можно ли уйти в соседний. Сколько проезжих частей надо пересечь, чтобы дойти до чего-нибудь стоящего. Есть ли в радиусе пешей доступности школа и парк — и сколько метров до них на самом деле, а не по прямой.
• Есть ли у детей время? Сколько дней в неделю у типичного ребёнка этого двора остаётся свободный час между школой и ужином.
• Отпускают ли их? С какого возраста, куда и почему именно так.

Этот порядок экономит деньги. Если первый или четвёртый множитель равен нулю, вкладываться во второй бессмысленно. Оборудование встанет пустом дворе. Если детей физически мало, надо не покупать горку, а убирать заборы между дворами. Если детей не отпускают — надо разбираться, почему именно, и чаще всего ответ окажется про дорогу и про темноту, а не про площадку. Осмотр занимает час. Он бесплатный. И он единственное, что отделяет проект, который заработает, от благоустройства, которое встанет и будет стоять пустым.

5.6. Англия. Улица, которую вернули

Четыре примера, которые мы разобрали в статье, объединяет одно неудобное свойство: все они требуют власти. Роттердамская методика работает, когда её принимает город. Барселонские суперблоки требуют перекладки транспортной схемы. Эдмонтонские рекомендации адресованы тем, кто выдаёт разрешение на строительство. Шведская очерёдность уборки регулируется муниципальным подрядчиком. Читатель, у которого есть готовый дом, готовый двор и никакого влияния на генплан, из всех четырёх выносит в лучшем случае аргумент. Пятый пример адресован именно ему.

Как это выглядело в первый раз

К концу двадцатых в Англии сложилась новая ситуация. Улица оставалась местом, где дети играли столетиями, но по ней уже ездили автомобили. Столкновение двух укладов разрешалось не в пользу детей. Но вместо того чтобы запретить игру окончательно или окончательно уступить улицу машине, парламент принял в 1938 году Закон об уличных детских площадках — Street Playgrounds Act. Он разрешил муниципалитетам объявлять «подходящие улицы в подходящее время» детской площадкой. Формулировка дожила до наших дней почти без изменений. Сегодня это статья 29 Закона о регулировании дорожного движения 1984 года и это «Полномочие запрещать движение на дорогах, используемых как игровые площадки».

Чтобы дорога, за которую они отвечают, могла использоваться как площадка для игры детей, местный дорожный орган вправе издать распоряжение, запрещающее или ограничивающее движение по этой дороге транспортных средств — в целом либо в определённые дни или часы.

Распоряжение обязывало предусматривать разумный доступ к зданиям на этой улице и рядом с ней. Жильцы не были отрезаны от собственных домов, был отрезан транзит. Пик пришёлся на 1963 год: около семисот пятидесяти улиц в Англии и Уэльсе имели такой статус. К середине восьмидесятых практика исчезла почти полностью. Закон не отменяли, но поток машин вырос настолько, что перекрытие на три часа перестало быть мелким неудобством и стало транспортной проблемой. К 1971 году в стране было девятнадцать миллионов частных автомобилей против одного миллиона в 1930-м. Один множитель — связная территория — обнулился, и остальные три перестали иметь значение.

Как это вернули

В конце двухтысячных две матери в южном Бристоле, выросшие в семидесятые и помнившие, как играли на своей улице, обнаружили, что их собственные дети этого не могут. Они не стали добиваться изменения закона. Они подали заявку на уличную вечеринку — обычную форму, по которой в Британии перекрывают улицу ради праздника, — и провели её как день игры. В 2011 году городской совет Бристоля оформил это как отдельную процедуру: Temporary Play Street Order, временное распоряжение об игровой улице. Одна заявка в год даёт право закрывать свою улицу регулярно, обычно до трёх часов в неделю. Вся конструкция держится на деталях.

Перекрывается транзит, а не доступ. Жильцы въезжают и выезжают — пешком идущей машиной, в сопровождении дежурного, когда дети отошли. Дежурные — сами жители, по двое на каждый конец. Оборудование — знак «проезд закрыт» и переносные барьеры, которые муниципалитет выдаёт улице на срок действия распоряжения. Совет не берёт с жителей денег за рассмотрение заявки. Ответственность за своих детей остаётся на родителях; страховка не требуется, достаточно подписи. Юридических путей на сегодня три: закон 1847 года о городской полиции, статья 16 Закона 1984 года — этот путь с 2019 года рекомендует министерство транспорта, — и та самая статья 29. Британцы перебрали старые законы и нашли три подходящие.

Строгий замер был сделан не в Британии, а в Генте. Стейн Д'Хазе с соавторами (2015) наблюдал 126 детей во время летних каникул: 54 жили на улицах, которые закрывались для игры, 72 — на обычных. Все восемь дней подряд носили акселерометры, до вмешательства и во время него. В промежутке с двух часов дня до семи вечера умеренная и интенсивная нагрузка у детей с игровых улиц выросла по сравнению с контрольной группой. Сидячее время на игровых улицах упало, эффект сохранился при пересчёте на сутки целиком. Дети не компенсировали дневную беготню вечерней неподвижностью. Движение было добавлено к структуре дня. Британские замеры дают более крупные цифры — по отчёту Энджи Пейдж и коллег из Бристольского университета (2017), во время сессий дети в три-пять раз активнее обычного дня. Но это отчет по внедрениею программы, а не исследование с контрольной группой, поэтому большее доверие вызывают данные Стейна Д'Хазе.

Почему это важно именно для нашей схемы

Из всех интервенций, разобранных в этой статье, игровая улица — единственная, которая двигает все четыре множителя разом. Дети разного возраста оказываются рядом. Территория становится связной на три часа — ровно тем способом, который описан у Александера: земля, не пересечённая транспортом. Время совпадает, потому что назначено заранее и известно всем. И разрешение выдано публично: родителям не нужно решать в одиночку, безопасно ли отпустить, — решение принято улицей. Последние два множителя — время и разрешение — не берутся архитектурой, их сложно напрямую проектировать. Игровая улица — инструмент, который на них действует напрямую через изменение обстановки. Когда стоит барьер и дежурят соседи, отпустить ребёнка становится нормальным поступком, а не рискованным.

Ограничение. Три часа в неделю — это три часа в неделю. Игровая улица не решение, а «простой, дешёвый и выполнимый шаг в правильную сторону». Ценность примера не в масштабе эффекта. Она в том, что он показывает: уже построенное меняется не стройкой. Инструментом здесь оказались форма заявки, перекрытие улицы и двое взрослых на её концах. Всё остальное — двадцать пять лет попыток вернуть то, что отменил поток машин.

Источники

Среда, аффордансы, самостоятельность

• Hillman, M., Adams, J., & Whitelegg, J. One False Move: A Study of Children's Independent Mobility / Policy Studies Institute, London, 1990. (Сравнение 1971 и 1990 годов: доля английских детей 7–8 лет, добиравшихся до школы без взрослых, упала с 80% до 9%; за тот же период трафик вырос почти вдвое, а детская смертность на дорогах упала почти вдвое.)
• Heft, H. Affordances of children's environments: a functional approach to environmental description / Children's Environments Quarterly, 5(3), 1988, pp. 29–37. (Таксономия аффордансов детской среды: пространство описывается через то, что в нём можно сделать, а не через то, как оно выглядит.)
• Alexander, C., Ishikawa, S., Silverstein, M. A Pattern Language: Towns, Buildings, Construction / Oxford University Press, New York, 1977, p. 341. (Шаблон 68 «Connected Play»: связать группы не менее чем из 64 домохозяйств полосой земли, не пересекающей транспорт, и установить её как общее игровое пространство.)
• Kyttä, M. Affordances of children's environments in the context of cities, small towns, suburbs and rural villages in Finland and Belarus / Journal of Environmental Psychology, 22(1), 2002, pp. 109–123. (Интервью с детьми 8–9 лет: Финляндия — 98, Беларусь — 143. Таксономия Хефта применена к средам разной степени урбанизации, добавлены аффордансы для общения.)
• Kyttä, M. The extent of children's independent mobility and the number of actualized affordances as criteria of a child-friendly environment / Journal of Environmental Psychology, 24(2), 2004, pp. 179–198. (Модель Буллербю: два критерия детской дружественности среды и петля между самостоятельным передвижением и реализацией возможностей.)
• Barker, J. E., et al. Less-structured time in children's daily lives predicts self-directed executive functioning / Frontiers in Psychology, 5, 2014, art. 593. (Чем больше у детей 6–7 лет неструктурированного времени, тем лучше развиты самонаправляемые исполнительные функции; со структурированным временем связь обратная.)
• Дольто Ф. На стороне ребёнка. Екатеринбург: Рама Паблишинг, 2013. (Полноценное развитие ребенка невозможно без признания его права быть независимым субъектом отношений, чьи желания и мнение взрослые должны уважать наравне со своими.)
• ГК «КОРТРОС». Опрос: большинство россиян отпускают детей гулять одних в 8–10 лет / УралБизнесКонсалтинг, 22 мая 2026. (Опрос более 1000 респондентов о возрасте первой самостоятельной прогулки и факторах решения. Опрос девелоперский, метод и формулировки вопросов не раскрыты, выборка смещена к Москве — 35% респондентов.)
• Whitzman, C., & Mizrachi, D. Creating child-friendly high-rise environments: beyond wastelands and glasshouses / Urban Policy and Research, 30(3), 2012, pp. 233–249. (Интервью с детьми 8–12 лет в высотной застройке. По типологии Кюття дети из социального жилья попадают в «Пустошь» — высокая самостоятельность при бедной среде, из частного — в «Оранжерею» — богатая среда при низкой самостоятельности. В Буллербю не попадает никто.)
• Shaw, B., Bicket, M., Elliott, B., Fagan-Watson, B., Mocca, E., Hillman, M. Children's Independent Mobility: an international comparison and recommendations for action / Policy Studies Institute, London, 2015. (18 303 ребёнка 7–15 лет и часть их родителей в 16 странах, опрос 2010–2012. Финляндия — лидер почти по всем индикаторам самостоятельной мобильности: к восьми годам большинство детей сами возвращаются из школы, переходят главные дороги и выходят на улицу в темноте. Главный ограничивающий фактор повсеместно — автомобильный трафик. Финскую часть исследования вела Marketta Kyttä.)
• ВЦИОМ. От чего нужно защищать современных детей? / Аналитический обзор, 1 июня 2022. (Главной опасностью для детей 57% респондентов назвали гаджеты и компьютеры, наркотики — 43%, травлю со стороны сверстников — 39%. 58% считают, что их дети живут в более безопасное время, чем они сами. Условия для безопасности детей на улице созданы, по мнению 64% жителей сёл и 37–39% жителей крупных городов. Сайт ВЦИОМа отдаёт ошибку доступа; цифры приводятся по републикациям в СМИ, в частности в «Учительской газете» от 1 июня 2022.)
• ВЦИОМ. Детское счастье: вчера и сегодня / Аналитический обзор, 1 июня 2023. (Среди дефицитов современного детства свободу и самостоятельность назвали 6% опрошенных, живое общение — 17%, организованные занятия и кружки — 14%, чтение и знания — 12%, внимание родителей и семью — 7%. Сайт ВЦИОМа отдаёт ошибку доступа; цифры приводятся по републикациям.)

Педагогические основания

• Монтессори М. Дом ребёнка. Метод научной педагогики. Издательство «АСТ», 2005. (Практическая жизнь как отдельный канал развития, не сводимый ни к учёбе, ни к игре: реальная работа с реальным результатом и реальной ценой ошибки.)
• Выготский Л. С. Мышление и речь. Издательство «Лабиринт», 1999. (Понятие зоны ближайшего развития: расстояние между тем, что ребёнок делает самостоятельно, и тем, что он делает в сотрудничестве с более способным партнёром.)

Разновозрастность

• Gray, P. The special value of children's age-mixed play / American Journal of Play, 3(4), 2011, pp. 108–146. (Разновозрастные группы детей в играх создают уникальные условия для развития: младшие быстрее осваивают сложные навыки, подражая старшим, а старшие учатся лидерству, заботе и закрепляют собственные знания через наставничество.)
• Gray, P., & Feldman, J. Playing in the zone of proximal development / American Journal of Education, 110(2), 2004, pp. 108–145. (Свободное общение и совместные игры подростков с детьми младшего возраста позволяют последним действовать в своей «зоне ближайшего развития», расширяя интеллектуальные и социальные границы без прямого вмешательства взрослых.)
• Goldman, J. A. Social participation of preschool children in same- versus mixed-age groups / Child Development, 52(2), 1981, pp. 644–650. (В разновозрастных группах дошкольники реже вовлекаются в параллельную (изолированную) игру, чаще вступая в ассоциативное и кооперативное взаимодействие, а также демонстрируют более низкий уровень агрессии и негативного поведения по отношению друг к другу.)

Природа и иммунитет

• Hanski, I., von Hertzen, L., Fyhrquist, N., et al. Environmental biodiversity, human microbiota, and allergy are interrelated / PNAS, 109(21), 2012, pp. 8334–8339. (Первоисточник гипотезы биоразнообразия: сокращение контакта с природным разнообразием ухудшает состав комменсальной микробиоты и её иммунорегуляторную способность.)
• Roslund, M. I., Parajuli, A., Hui, N., et al. A placebo-controlled double-blinded test of the biodiversity hypothesis of immune-mediated diseases / Ecotoxicology and Environmental Safety, 242, 2022, 113900. (Двойное ослепление: песок, обогащённый микробно разнообразной почвой, против визуально идентичного песка, подкрашенного торфом. Дети 3–5 лет, по 20 минут дважды в день, 14 дней. Рост IL-10 и регуляторных Т-клеток, сдвиг кожного микробиома. Выборка мала: по 13 детей в группе.)
• Roslund, M. I., Puhakka, R., Grönroos, M., et al. Biodiversity intervention enhances immune regulation and health-associated commensal microbiota among daycare children / Science Advances, 6(42), 2020, eaba2578. (Дворы городских детских садов засыпали лесной подстилкой и дёрном. За 28 дней изменился состав кожного и кишечного микробиома детей, выросли маркеры здоровой иммунной регуляции. Исследование не плацебо-контролируемое — сравнение с контрольными садами без вмешательства.)
• Stein, M. M., et al. Innate immunity and asthma risk in Amish and Hutterite farm children / The New England Journal of Medicine, 375(5), 2016, pp. 411–421. (Астма у детей-амишей вчетверо реже, аллергическая сенсибилизация вшестеро реже, чем у гуттеритов; эндотоксина в домашней пыли почти в семь раз больше. Различие в укладе — традиционное хозяйство со скотом против индустриального.)

Риск

• Sandseter, E. B. H. Categorising risky play — how can we identify risk-taking in children's play? / European Early Childhood Education Research Journal, 15(2), 2007.
• Brussoni, M., et al. What is the relationship between risky outdoor play and health in children? / International Journal of Environmental Research and Public Health, 12(6), 2015. (Обзор 21 исследования: не повышает серьёзный травматизм.)
• Adolph, K. E., Kretch, K. S., & LoBue, V. Fear of heights in infants? / Current Directions in Psychological Science, 23(1), 2014, pp. 60–66. (Избегание и страх — не одно и то же; свидетельств врождённого страха высоты у младенцев нет. Осторожность специфична для позы и нарабатывается заново для каждого способа передвижения.)
• Gibson, E. J., & Walk, R. D. The «visual cliff» / Scientific American, 202(4), 1960, pp. 64–71. (Классический эксперимент, десятилетиями читавшийся как доказательство врождённого страха высоты.)

Нормы активности

• World Health Organization. Guidelines on physical activity, sedentary behaviour and sleep for children under 5 years of age / Geneva, 2019.
• World Health Organization. Guidelines on physical activity and sedentary behaviour / Geneva, 2020.

Детство и городская среда

• Осорина М. В. Секретный мир детей в пространстве мира взрослых. СПб.: Питер. 1999. (Тайные места, укрытия и штабы как устойчивое явление детской субкультуры, воспроизводящееся без передачи от взрослых.)
• Джекобс Дж. Смерть и жизнь больших американских городов / пер. с англ. Л. Мотылёва. М.: Новое издательство, 2011. (Безопасность улицы обеспечивают не ограждения и надзор, а постоянное присутствие людей, пользующихся улицей по своим делам.)

Свет и темнота

• Hartstein, L. E., et al. High sensitivity of melatonin suppression response to evening light in preschool-aged children / Journal of Pineal Research, 72(2), 2022, e12780. (36 детей 3–5 лет, часовое воздействие света пятнадцати уровней яркости от 5 до 5000 люкс перед сном: подавление мелатонина на 69–99%. Даже самые тусклые уровни дали в среднем около 78%; у 62% детей мелатонин оставался ниже половины исходного уровня не менее 50 минут после выключения света. К статье опубликована поправка 2023 года.)
• Paksarian, D., et al. Association of outdoor artificial light at night with mental disorders and sleep patterns among US adolescents / JAMA Psychiatry, 77(12), 2020, pp. 1266–1275. (Спутниковые данные о ночной засветке сопоставлены с данными 10 123 подростков: в самом засвеченном квартиле отход ко сну на 29 минут позже и сон на 11 минут короче, чем в самом тёмном; выше вероятность расстройств настроения и тревожных расстройств.)

Расписание и время

• Hofferth, S. L., & Sandberg, J. F. Changes in American children's time, 1981–1997 / в кн.: Children at the Millennium: Where Have We Come From, Where Are We Going? (Advances in Life Course Research, vol. 6), ред. S. Hofferth, T. Owens. New York: Elsevier Science, 2001, pp. 193–229. (Дневники использования времени: неструктурированное время на улице сократилось примерно вдвое, свободная игра у детей 6–8 лет — на четверть, время в школе выросло примерно на пятую часть, время на домашние задания — на 145%.)

Экраны и вытеснение

• Hurwitz, L. B., Bickham, D. S., Moukalled, S. H., Rich, M. Only So Many Hours in a Day: Early Childhood Screen Time in Boston and Mexico City / International Journal of Communication, 14, 2020, 21 pp. (Дневники использования времени 198 детей в Бостоне и Мехико. В Бостоне экранное время отрицательно связано с игрой и домашними занятиями, в Мехико положительно; время на улице обратно связано с экраном в обоих городах.)
• Putnick, D. L., Trinh, M.-H., Sundaram, R., Bell, E. M., Ghassabian, A., Robinson, S. L., Yeung, E. H. Displacement of peer play by screen time: associations with toddler development / Pediatric Research, 93, 2023, pp. 1425–1431. (3894 ребёнка, замеры в 12, 18, 24, 30 и 36 месяцев. Экранное время не вытеснило чтение со взрослым, но вытеснило игру со сверстниками. На развитие экран влиял не напрямую, а опосредованно — через сокращение игры с другими детьми.)
• Kids360. Исследование: дети злоупотребляют телефонами на каникулах / Блог сервиса «Где мои дети», 2024. (Телеметрия более 300 000 российских пользователей приложения родительского контроля в возрасте 7–13 лет. Учебный период (сентябрь 2023 — май 2024) — около 5 часов 10 минут экранного времени в день; каникулы (июнь — август 2024) — около 6,5 часов, рост более 25%. Данные измерены приложением, а не собраны опросом, но выборка самоотобранная: это дети родителей, установивших родительский контроль.)
• Российская академия образования. 70 процентов школьников проводят за смартфонами почти все свободное время / Изложение результатов исследования РАО, «Российская газета», федеральный выпуск №283(8634), 14 декабря 2021. (Опрос почти 14 000 школьников 10–18 лет. Почти 70% проводят за экраном от 50 до 100% свободного времени. Основное устройство — смартфон (77,9%), настольный компьютер — 10,4%. Пик приходится на 16 лет. Первичная публикация РАО в открытом доступе не найдена, цифры приводятся по изложению в «Российской газете».)

Переезд и социальные связи

• Coleman, J. S. Social Capital in the Creation of Human Capital / American Journal of Sociology, 94 (Supplement), 1988, pp. S95–S120. (Работа, вводящая понятие социального капитала. На данных High School and Beyond показано, что частота переездов семьи — один из самых сильных предикторов отсева из школы: социальные отношения, составляющие социальный капитал, разрываются при каждом переезде.)
• Jelleyman, T., Spencer, N. Residential mobility in childhood and health outcomes: a systematic review / Journal of Epidemiology and Community Health, 62(7), 2008, pp. 584–592. (Систематический обзор: высокая частота переездов в детстве связана с поведенческими проблемами у детей и подростков.)
• Simsek, M., Costa, R., de Valk, H. A. G. Childhood residential mobility and health outcomes: a meta-analysis / Health & Place, 71, 2021, 102650. (64 исследования, 844 оценки эффекта, публикации 1989–2020. Связь переездов с ухудшением показателей здоровья от малой до средней; сила зависит от типа исхода, возраста на момент переезда и числа переездов.)
• Henkels, J. H. D., Stevens, G. W. J. M., de Valk, H. A. G. The Relation between Residential Mobility and Internalizing and Externalizing Problems in Adolescence: The Role of Subjective Moving Experience, Gender, and Friendship Quality / Journal of Youth and Adolescence, 53, 2024, pp. 2234–2250. (Переехавшие подростки сильнее росли по экстернализирующим проблемам. Качество дружбы до переезда и пол модераторами не оказались; значимым оказалось субъективное переживание переезда как неприятного.)

Проектная рамка

• Van Leer Foundation. Urban95.
• City of Rotterdam. Building Blocks for a Child Friendly Rotterdam / Youth, Education & Society department, Rotterdam, октябрь 2010. (Метод оценки районов по четырём блокам: жильё для семей, публичное пространство, местная инфраструктура, безопасные маршруты. Квартира не менее 85 м², комната каждому ребёнку, общая игровая площадка внутри здания для домов выше четырёх этажей; тротуар для игры 3–5 м; пространство между дверью и улицей как отдельная проектная категория. Пилот в одиннадцати районах.)

Нормативная база. Доступ и присутствие

• Приказ Департамента образования г. Москвы от 28 мая 2012 г. № 363 «О повышении эффективности использования территорий государственных образовательных учреждений». (Обязывает руководителей обеспечить доступ жителей на территорию во внеурочное время до 21:00, включая каникулы, выходные и праздники; ограничение этого права признано недопустимым.)
• Письмо Минобрнауки России от 30 октября 2015 г. № 09-3030 и методические рекомендации по обеспечению доступности спортивной инфраструктуры общеобразовательных организаций (утв. Минпросвещения России 08.09.2021, Минспортом России 06.09.2021; направлены письмом Минпросвещения № ДГ-1404/06). (Совместное использование школьной спортивной инфраструктуры организованными группами населения — спортшколами и физкультурно-спортивными клубами по месту жительства. Решение о доступности отнесено к компетенции региона и муниципалитета.)
• Постановление Правительства РФ от 02.08.2019 № 1006 «Об утверждении требований к антитеррористической защищённости объектов (территорий) Министерства просвещения…». (Обязательные организационные и инженерно-технические мероприятия, категорирование объектов, паспорт безопасности.)
• Нерубенко А. Могут ли дети играть летом на территории школы? / «Мел», 25 августа 2021. (Юридический разбор ситуации, когда охранник выгоняет детей со школьного стадиона: какие акты регулируют доступ, к кому обращаться и в каком порядке — вплоть до прокуратуры.)
• Федеральный закон от 24.07.1998 № 124-ФЗ «Об основных гарантиях прав ребёнка в Российской Федерации», статья 14.1. (Не допускается нахождение лиц, не достигших 18 лет, в ночное время в общественных местах — на улицах, стадионах, в парках, скверах, общественном транспорте и других — без сопровождения родителей или лиц, их заменяющих. Ночное время — с 22 до 6 часов местного времени. Законами субъектов РФ возраст может быть снижен с учётом культурных и иных местных традиций, но не более чем на два года. Норм, ограничивающих самостоятельное нахождение детей на улице в дневное время, федеральное законодательство не содержит.)
• Utah S.B. 65, Child Neglect Amendments, 2018 General Session. (Первый в США закон о разумной детской самостоятельности. Из определения родительского пренебрежения выведены: дорога в школу и обратно пешком, бегом или на велосипеде; поездка до ближайших торговых и рекреационных объектов; игра на улице; пребывание дома без взрослых; ожидание в машине без сопровождения, кроме случаев, запрещённых иными нормами. Условие — базовые потребности ребёнка удовлетворены и он достаточно зрел, чтобы избежать вреда или неоправданного риска. Возраст в законе не назван.)
• Закон Краснодарского края от 21.07.2008 № 1539-КЗ «О мерах по профилактике безнадзорности и правонарушений несовершеннолетних в Краснодарском крае». (Запрещает нахождение в общественных местах без сопровождения взрослых: детям до 7 лет — круглосуточно, от 7 до 14 лет — с 21:00 до 6:00, от 14 до 18 лет — с 22:00 до 6:00. К общественным местам отнесены в том числе места общего пользования в жилых домах — лестничные площадки, лестницы, лифты, коридоры, чердаки, подвалы — и территории, прилегающие к жилым домам, включая детские площадки и спортивные сооружения.)
• Федеральный закон от 22.11.1995 № 171-ФЗ, статья 16. (Перечисляя общественные места, прямо относит к ним дворы, подъезды, лестницы, лестничные площадки, лифты жилых домов, детские площадки и зоны рекреационного использования.)

Зимний город

• Karlskoga kommun (Швеция). Изменение порядка зимней уборки, 2013 год; предшествующий гендерный аудит городских расходов — 2011 год, в рамках программы «Program för Hållbar Jämställdhet» Ассоциации местных властей и регионов Швеции. (Прежняя очерёдность: магистрали, затем рабочие зоны, в последнюю очередь тротуары и велодорожки. Новая: подходы к детским садам и школам и пешеходные пути в первую очередь. Изменение не потребовало дополнительных затрат. Публикованной количественной оценки результата найти не удалось; сообщения о снижении числа падений и переломов носят качественный характер. Широко цитируемые доли — 79% травм пешеходов зимой и 69% женщин среди пострадавших — восходят к книге: Criado Perez, C. Invisible Women: Exposing Data Bias in a World Designed for Men, 2019, и первоисточником не подтверждены.)

Игровые улицы

• D'Haese, S., Van Dyck, D., De Bourdeaudhuij, I., Deforche, B., Cardon, G. Organizing "Play Streets" during school vacations can increase physical activity and decrease sedentary time in children / International Journal of Behavioral Nutrition and Physical Activity, 12, 2015, art. 14. (Гент, лето 2013. 126 детей, 54 на игровых улицах и 72 на контрольных, акселерометры восемь дней подряд. С 14:00 до 19:00 умеренная и интенсивная нагрузка выросла с 27 до 36 минут против снижения с 27 до 24 в контроле; эффект сохранился при пересчёте на сутки, компенсации не было.)
• Watson, S. 'The freedom of the place during daylight hours': urban renewal and the fight over play streets in Newcastle upon Tyne, c.1955–1980 / Planning Perspectives, 2025. (История борьбы за игровые улицы Ньюкасла в период массовой реконструкции. Не открывал полный текст — беру на заметку для главы о расселении.)
• Road Traffic Regulation Act 1984, section 29: Power to prohibit traffic on roads to be used as playgrounds. (Действующая редакция. Преемник Street Playgrounds Act 1938 через Road Traffic Act 1960. Пункт 2 обязывает сохранить разумный доступ к зданиям на улице.)
• Playing Out. Temporary Play Street Orders: Legal Briefing, обновление август 2025. (Три юридических пути, рекомендации министерства транспорта 2019 года, требования к процедуре и практика муниципалитетов.)