Ребёнок в городе. Семь потребностей, которым должна отвечать городская среда

Несколько лет назад мы путешествовали по Англии. Музей авиации под открытым небом, мы сидим на лавочке у столовой, пьём чай — и тут нас настигает культурный шок. По абсолютно пустому недействующему лётному полю идёт английская семья: родители и двое детей, младшему года три. Вокруг трава, ни одной машины. Младший — на поводке. Не за шею, за плечи и грудь, шлейкой. Он хочет бегать, рвётся на волю. Как собачка. Хуже, чем собачка, — ведь это человек. Где ему бегать, если не здесь? Родители тянут, раздражаются на его непокорность, в конце концов берут на руки и уносят к машине. Плохо себя вёл — уехали. Мы сидим как громом поражённые. Поле пустое, машин нет, опасности нет — а привязь есть.

Но есть и второй пример, из той же поездки, и он как раз про обустройство среды. Хозяева коттеджа дают нам наводку на пешеходный маршрут. Мы в Озёрном крае — самой живописной части Англии, славящейся ландшафтами и прогулками. Объезжая её на машине, замечаем: публичной, общественной земли здесь практически нет. Всё поделено на частные наделы, и границы собственности уважаются веками. Я вздыхаю разочарованно: такие красоты — и всё за оградами и живыми изгородями, низенькими, но непроходимыми. Выясняется, что всё не так. Земля частная, но это национальный парк, и по частной земле проложены общественные тропы. Каждая упирается в ограду. Где-то калитка открывается — табличка просит закрыть её за собой, чтобы не убегал скот. Где-то ограда оборудована перелазом: «Уважаемые гости, перелазьте, пожалуйста». И перелаз этот по силам трёхлетнему ребёнку. Наша дочь в восторге: мы не просто гуляем, мы постоянно что-нибудь перелезаем.

Цифра, из которой выросла эта статья

В 1990 году, за четверть века до нашей поездки, в Британии вышло исследование с названием, которое звучит как диагноз, — «Одно неверное движение». Мэйер Хиллман с коллегами сравнил, как английские дети добирались до школы в 1971 году и как добирались двадцать лет спустя. В 1971-м семи- и восьмилетних отпускали идти в школу без взрослых в восьми случаях из десяти. К 1990-му таких осталось девять процентов. Рядом стоит вторая цифра, из того же периода и той же страны. Автомобильный трафик за эти двадцать лет вырос почти вдвое. Детская смертность на дорогах — упала почти вдвое. Обычно эти два факта приводят порознь, и каждый по отдельности звучит утешительно: машин больше, а детей гибнет меньше, значит, что-то сделано правильно. Вместе они означают другое. Дороги не стали безопаснее для детей. Дети с них ушли. Безопасность куплена исчезновением, и цена этой сделки в статистику не попадает — она попадает в развитие.

Кому и зачем мы это пишем

Мы проектируем и строим детские спортивные комплексы больше десяти лет. Заказы приходят со всей страны: Москва и область, крупные города, райцентры, частные дома в пригородах и в сельской местности. За эти годы у нас накопилась картина, которую мы не планировали обобщать, — но поняли, что обобщать пока некому. Эта статья адресована прежде всего тем, кто проектирует среду: архитектору, специалисту по городской среде, застройщику. Во вторую очередь — дизайнеру интерьеров, потому что квартира это продолжение того же разговора. И родителю, которому полезно понимать, почему в его дворе всё устроено именно так.

У этого разговора есть неудобное основание, и мы назовём его сразу, без обиняков. Проектировщика не учат специфике ребёнка. В программе подготовки дизайнера курс психологии занимает несколько часов; чем ребёнок отличается от взрослого физически, нейрофизиологически и по устройству потребностей — там не разбирается. Многие проектируют детские пространства, ещё не имея собственных детей. И когда такой специалист заходит в проект, он делает единственное, что может: уточняет позицию у родителя-заказчика. А родитель, как правило, ждёт, что предложат ему. Это дыра в образовании, и в неё проваливаются и заказчик, и исполнитель. Наша задача — дать предмет: кто такой ребёнок с точки зрения среды и чего он от неё требует.

Дальше устроено так. Сначала предмет — семь потребностей ребёнка, которые либо отсутствуют у взрослого вовсе, либо устроены принципиально иначе. Потом диагноз: три механизма, которыми город каждую из этих потребностей сжимает. Потом проектная часть — критерии, методика, мировые примеры и то, что можно сделать в уже построенном. И честный разговор о том, чего мы не знаем, потому что в России этим никто не занимался. Заканчивается эта статья у входной двери квартиры. Дальше начинается другая — про детскую комнату.

Наш проект начался с собственной семьи. Мы сделали два комплекса — домашний и уличный — для своих детей и написали об этом в блоге. Ничего похожего на системную вертикальную среду на рынке не было, и к нам пошли люди со всей страны и ближнего зарубежья с просьбой сделать такую же. Так собралась обширная география проектов. Мы проектируем, производим и устанавливаем комплексы, а значит, держим с семьями плотный контакт: выясняем уклад, вписываем комплекс в их условия и образ жизни. Заказчики оказались очень разными и по доходу, и по месту: мегаполисы, крупные города, районные центры, пригороды, частные дома, родовые поселения. Отчасти это объясняется тем, что у нас два продукта. Мы держим, по сути, социальную цену на проектирование, и те, кто готов работать руками, строят комплекс сами по проекту. Для нас это важный факт: там, где цена перестаёт быть барьером, остаётся осознанная родительская потребность. Если у семьи есть и городская квартира, и дом или дача, мы нередко делаем два комплекса — для помещения и для улицы, как и у себя. Это не избыточность: лето на даче возвращает ребёнку природу и практическую жизнь, чего город не даёт, а зимой всё это ложится на дом или квартиру. Нам всегда казалось, что мегаполис забирает у ребёнка больше — и движения, и внутренней свободы, — чем маленький город. Настолько, что мы с детьми стали проводить холодную часть года у моря, сохранив производство под Москвой. За эти годы накопились наблюдения о том, как живут семьи с детьми в разных типах поселений. Систематических российских замеров детской самостоятельности мы не нашли. Так что по нашей теме — ребёнок в городе — это, по сути, единственные полевые наблюдения, которыми мы располагаем. В этой статье мы сопоставляем их с мировыми исследованиями и проектной практикой. Лена Павлова

Глава 1. Ребёнок — не маленький взрослый

Есть простое упражнение, которое международная программа Урбан95 предлагает градоначальникам и проектировщикам. Оно формулируется одним вопросом: «Что вы спроектировали бы иначе, если бы увидели свой город с высоты девяноста пяти сантиметров?» Девяносто пять — это рост трёхлетнего ребёнка.

Упражнение выглядит милым, пока не начинаешь его делать. С этой высоты пропадает половина той информации, которой пользуется взрослый: вывески, указатели, лица. Зато появляется другая половина, которой взрослый не видит вовсе: выхлопная труба на уровне лица, бордюр в половину роста, поручень, до которого не дотянуться, урна, за которой можно спрятаться. Мир, спроектированный от глаза взрослого, ребёнку неудобен и не адресован. Разница очевидная, но не самая важная. У ребёнка иначе расположен центр тяжести, иначе работает терморегуляция, иначе устроено внимание, и совсем иначе реагируют системы, отвечающие за равновесие и за чувство положения тела в пространстве. А главное — у него есть потребности, которых у взрослого либо нет вовсе, либо они настолько ослаблены, что взрослый о них не вспоминает. Мы выделили семь. Это не список всего, что нужно человеку. Это список того, что среда обязана обеспечить и что она способна отнять. Дальше, во второй части, каждая из семи мы проверим городом.

1.1. Движение как фон жизни

Всемирная организация здравоохранения формулирует норму для движения: ребёнку до пяти лет нужно не менее трёх часов разнообразной двигательной активности в сутки, ребёнку от пяти до семнадцати — не менее часа движения умеренной и высокой интенсивности ежедневно. Нужно — примерно в том же смысле, в котором нужен сон. Для взрослого движение — способ поддержать здоровье. Для ребёнка это способ построить нервную систему. Через движение созревают вестибулярная и проприоцептивная системы, а на них держатся координация, речь, письмо, способность удерживать внимание и управлять собственным состоянием. Механизм мы разбирали в «Умном теле» и в «Движении и трудностях обучения». Важно следствие: дефицит движения в детстве — недостроенный фундамент, на котором позже собираются высшие психические функции.

Есть второе следствие, и для проектировщика оно важнее первого. Ключевое слово в названии этого пункта — не «движение», а «фон». Движение, вынесенное в отведённый час, работает хуже движения, растворённого в жизни. На даче ребёнок двигается не потому, что его отправили побегать, а потому, что до теплицы надо дойти, за яблоком — залезть, воду — донести. В городской квартире и в городском дне движение стало отдельным пунктом расписания: секция во вторник и четверг, прогулка после уроков. Час активности можно получить по расписанию, но это другой час — организованный взрослым, ограниченный по репертуару и не встроенный в остальную жизнь.

Мало того, годится не всякое движение. Любимые детьми типы движений известны и описаны подробно. Это висы, прыжки, качание, катание, балансировка, скручивание и, главное из них, перелазы. Главное, потому что включает мышление. В этом смысле бег по кругу и прохождение сложного маршрута дают разный эффект, потому что второе требует планирования: предсказать траекторию, удержать последовательность хватов, скорректировать положение тела. Среда, дающая только место для бега, закрывает норму по минутам и не закрывает её по содержанию.

1.2. Самостоятельность

Вторая потребность — про радиус самостоятельных перемещений и про право решать, чем занято свободное время. Движение и самостоятельное передвижение — разные вещи. Ребёнка можно возить в бассейн пять раз в неделю, и норма движения формально будет закрыта. Самостоятельности при этом не будет ни минуты. С цифры, показывающей масштаб, мы начали статью: в Англии за двадцать лет доля семи-восьмилетних, ходивших в школу без взрослых, упала с восьмидесяти процентов до девяти (Хиллман, Адамс и Уайтлегг, 1990). У ребёнка исчез собственный радиус перемещения в городе.

Механизм описан задолго до нас. В конце восьмидесятых Франсуаза Дольто заметила странность: городской ребёнок её времени перемещался заметно больше, чем его бабушка в том же возрасте, — и при этом был менее самостоятелен. Разгадка в том, кем он перемещался. Пассажиром. Дорога перестала быть опытом. Прежде она случалась реже, длилась дольше и была полна неожиданностей — пересадок, задержек, случайных попутчиков; ребёнок в ней участвовал. Теперь всё подготовлено заранее, и он едет в коконе: «заточение просто переносится из одной точки в другую». И дело не в детской неумелости — Дольто прямо замечает, что с трёх лет дети разбираются в автобусе и метро не хуже взрослых. Ограничение ставит не возраст, а взрослый, причём раньше, чем ребёнок успевает показать, на что способен. Написано это до нынешнего трафика, до смартфонов и до того, как возить ребёнка от двери до двери стало нормой. Мы живём в изменившемся мире, который Франсуаза Дольто предсказала, увидев его в самом зародыше.

У самостоятельности есть и другой аспект — время. Баркер с коллегами (2014) сопоставили, сколько времени дети шести-семи лет проводят в структурированных занятиях и в неструктурированных, и измерили у этих детей самонаправляемые исполнительные функции — способность самому поставить цель и дойти до неё без внешних подсказок. Чем больше неструктурированного времени, тем эта способность развита лучше; чем больше структурированного — тем хуже. Логика простая: когда взрослый расписывает, что и когда делать, внутренний руль не тренируется. Ребёнком рулят снаружи. Свобода перемещения и свободное время — одно и то же свойство среды, увиденное с двух сторон. Маркетта Кюття вводит самостоятельное передвижение как один из двух критериев детской дружественности среды (Кюття, 2004), и мы обсудим её модель ниже.

Что должна дать среда

Развитие самостоятельность требует определенных свойств окружающей среды. Дистанцию удаления определяют вещи, которые ребёнку не подвластны: сколько дорог надо перейти, чтобы дойти до чего-нибудь стоящего; можно ли пройти двор насквозь или его придётся обходить; далеко ли до места, куда ребёнку имеет смысл идти самому. Есть ещё одна вещь, менее очевидная. Джейн Джекобс заметила, что безопасность улицы обеспечивают не заборы, камеры и охрана, а обычные люди, которые пользуются улицей по своим делам. Продавец в киоске, женщина в окне, прохожие, старик на скамейке. Они никого не охраняют и ни за кем специально не смотрят. Но они там есть, и если что-то пойдёт не так — кто-нибудь заметит. Безопасность становится побочным продуктом живого окружения. Ребёнок может ходить сам не потому, что за ним следят, а потому, что вокруг есть люди. К нему никто не приставлен, но если он упадёт или потеряется, его увидят. Именно это позволяет родителю отпустить руку. Есть и обратный случай, знакомый по новым кварталам: двор с забором, шлагбаумом и камерами, окружённый глухими торцами и парковкой. Он охраняем — и пуст. Камера фиксирует. Замечает и вмешивается человек.

После рождения сына, когда дочери было четыре, мы стали уезжать зимовать из Москвы в Геленджик. Причина была во мне: московская жизнь с малышами оказалась жизнью в изоляции — мамы отрезаны от общения, от социальной жизни, друг от друга. Первые годы в Геленджике принесли нам счастье. Мы могли выйти из дома в двенадцать и вернуться в шесть, гуляя без перерыва и обедая где-то по пути. В нашем распоряжении была самая большая «песочница» из возможных — пустынные пляжи вне сезона, песок и гравий. Так было осенью, зимой и весной, а на лето, от курортного пика, мы уезжали на подмосковную дачу. После Москвы это казалось невероятным. Длинная набережная без машин, около пятнадцати километров, изменила наши прогулки с Забавой. Ей было четыре-пять лет, и у нас выросла дистанция — до пятидесяти метров, а иногда и больше. Самый большой прирост дали беговел и велосипед: ребёнок уходит вперёд, накручивает круги, остаётся в зоне видимости и всё время контролирует присутствие родителя. Конечно, для этого нужна безопасная прогулочная зона без машин. Иначе велосипед превращается в вещь, которую изредка привозят в парк на багажнике. И вот ещё деталь. У Геленджика репутация города, в котором не теряют детей. А если теряют, то сразу находят. Держится она на том, что среда безопасна и везде есть люди, которые сразу помогут ребёнку, если он не уследил, найти маму. В итоге с малышами здесь можно гулять очень долго. Лена Павлова

Что из этой истории следует для проектировщика. Шесть часов прогулки возможны не потому, что тепло, а потому, что по дороге есть где сесть, поесть и куда зайти. Возможность передвижения ребёнка ограничена тем временем, которое взрослый готов провести вне дома. Детская среда работает только там, где взрослому тоже есть что делать, — и скамейка для отдыха мамы оказывается не удобством, а условием детской подвижности.

Чему должен научиться ребёнок

Подходящая среда сама по себе самостоятельность не включает. Следование — это навык, и он строится с рождения: свободное ползание вместо манежа, право падать вместо поддержки за капюшон, дистанция, растущая от вытянутой руки до нескольких метров, синхронизация скоростей на беговеле, переход от инстинкта держаться за взрослым к настоящей навигации по незнакомому маршруту. Мы описывали эту лестницу отдельно.

Суть инстинкта, а позднее — навыка следования простая, и она не в послушании. Дистанцию держит сам ребёнок. Он уходит вперёд и оглядывается, сам следит, чтобы расстояние не росло, и сам его сокращает. Следование свойственно ребёнку с рождения и разворачивается очень рано — с ползания, с первых шагов, — а дальше усложняется вместе с ростом скоростей. Надо ли говорить, что ребёнок с развитой реакцией следования никогда не убегает. Убегание — обратная сторона нарушенной иерархии и сломанного инстинкта. Подробно эти вопросы мы рассматриваем в статье по ссылке. Заметим, что у английского мальчика со шлейкой из начала статьи была альтернатива. Не удача и не спокойный характер, а навык, который опирается на инстинкт и строится с первого года жизни.

Но если среда не даёт безопасной дистанции, навык следования не на чем построить: держать дистанцию негде, а тренировать её в опасной среде нельзя. И когда ребёнок наконец попадает в пригодную среду, он не умеет ею пользоваться — дичает, протестует, а свалившуюся свободу отрабатывает единственным доступным способом: убегает. Родитель видит это своими глазами и делает единственный разумный вывод: отпускать нельзя. Радиус не расширяется. Город, таким образом, не просто ограничивает подвижность. Он гасит инстинкт и не даёт сформироваться навыку, без которого подвижность невозможна, — и тем закрепляет худший из исходов: ребёнок всё-таки убегает, но там, где это по-настоящему опасно.

1.3. Практическая жизнь

Третья потребность в городе вычищена практически полностью, и заметить это труднее всего, потому что исчезла она без скандала. Речь о настоящей работе телом. Носить, копать, таскать, чинить, пилить, полоть, растапливать. Мария Монтессори называла это практической жизнью (practical life) и считала отдельным каналом развития, не сводимым ни к учёбе, ни к игре. Разница между упражнением и делом в том, что дело нужно сделать: у него есть внешняя причина, измеримый результат и цена ошибки. Ребёнок, несущий воду, не тренирует руки — он несёт воду.

В загородной жизни этот канал открывается сам, без всякой методики, и мы разбирали его отдельно в статье о даче. В городской квартире реальной работы для детского тела почти не осталось: белье стирает машина, еду привозит курьер, воду даёт кран, тепло приходит по трубе. Из физического труда ребёнку достаётся вынести пакет до контейнера или застелить постель, и это, пожалуй, самое сложное. Для проектировщика отсюда следует неочевидное. Практическая жизнь — это потребность в работе, результат которой кто-то ждёт и которую нельзя сделать сидя. Её нельзя закрыть оборудованием, но можно — устройством пространства: местом, где что-то выращивают, чинят, строят, готовят. Это те решения, которые в проекте двора обычно вычёркивают первыми, потому что за ними нужен уход.

1.4. Контакт с природными материалами

Четвёртая потребность выглядит как забота о чистоте, а на деле оказывается вопросом иммунологии. Так называемая гипотеза биоразнообразия связывает городской рост аллергий, астмы и аутоиммунных заболеваний с тем, что современный ребёнок слишком мало контактирует с разнообразием природных микробов: иммунная система не получает материала, на котором настраивалась тысячи поколений. И это не просто гипотеза. В финском эксперименте Рослунд с соавторами (2020) дворы городских детских садов засыпали лесной подстилкой и дёрном — и за двадцать восемь дней у детей изменился состав кожного и кишечного микробиома, а в крови выросли маркеры здоровой иммунной регуляции. Есть и плацебо-контролируемая версия: детям давали играть с песком, обогащённым микробами, против визуально такого же стерильного, — разница в иммунных показателях проявилась статистически значимо.

Проще говоря, ребёнок, копающийся в земле, не пачкается. Он настраивает иммунную систему. К иммунному измерению добавляется сенсорное. Городская среда устроена гладко и предсказуемо: ровный асфальт, резиновая крошка, пластик, крашеный металл. Природная поверхность неровная, разнофактурная и каждый раз немного другая — и именно на ней тело учится держать равновесие и уточнять карту собственных возможностей. Для проектировщика это переводит озеленение из эстетики в медицину, а выбор покрытия — из вопроса вкуса и удобства уборки в вопрос развития. Резиновая крошка и живая земля перестают быть равноправными вариантами.

Отдельного разговора заслуживают животные. Самое наглядное свидетельство — сравнение двух американских общин, амишей и гуттеритов. Происхождение и уклад у них близкие, но амиши ведут традиционное хозяйство, где скот рядом с домом, а гуттериты — индустриальное. Астма у детей-амишей встречается вчетверо реже, аллергическая сенсибилизация — вшестеро. При этом домашняя пыль у амишей почти в семь раз богаче бактериальными частицами: в дом постоянно заносится микробный материал со скотного двора. То есть чем больше микробов в доме, тем реже астма — и авторы показывают, как именно эта пыль настраивает врождённый иммунитет ребёнка (Штайн с соавторами, 2016).

Мы проводим лето на даче с нашими детьми с их рождения. Они привыкли бегать по земле босиком. Часто мы принимаем гостей, в том числе - новых людей. Некоторые городские семьи приезжают к нам за город с детьми впервые. Бывает, что дети 4-5 лет не имеют до нашей дачи опыта босого хождения по земле и их родители уверяют, что они боятся снимать сандалии. В условиях дачи ничего не нужно было делать специального. Через пару дней эти дети уже носились босиком по траве вместе с нашими. Возможность самостоятельно выйти из дома на участок и вернуться, а также пример наших детей, упразднили их стремление обуваться. Оказалось достаточным просто дать ребенку самоопределиться. Лена Павлова

1.5. Дружба и разновозрастное общение

Следующая потребность не уступает по силе движению, а в проектировании городской среды учитывается ещё реже. Ребёнку нужны другие дети — это общеизвестно. Гораздо менее известно, что ему нужны дети разного возраста, и что это не то же самое, что группа сверстников.

Питер Грей, изучавший свободную игру в разновозрастных сообществах, показал: при смешении возрастов происходит то, чего среди ровесников не бывает (Грей, 2011). Работа Грея с Фельдманом, выполненная в школе, где дети от четырёх до восемнадцати лет проводят часть времени дня вместе без деления на классы, получила название "игра в зоне ближайшего развития" (Грей и Фельдман, 2004). Зона ближайшего развития — понятие Выготского, к которому мы обращались в «Подготовленной среде», — обычно понимается как то, что ребёнок делает вместе со взрослым то, что пока не может сделать самостоятельно. В разновозрастной группе решение задачи достраивает не взрослый. Её достраивает старший ребёнок — непрерывно и без специально организованной методики.

Зачем это нужно? Разновозрастная группа лучше представляет социум. Более того, есть данные о поведении: в разновозрастных дошкольных группах дети чаще играют совместно, а не параллельно. И агрессивных действий у них меньше, чем в группах одного возраста (Голдман, 1981). А теперь подумайте, где современный городской ребёнок может встретить детей разного возраста. Не в школе — там классы формируются по году рождения. Не в саду — там группа формируется также. Не в секции и не в кружке — там, как правило, тоже деление по возрасту. Город и школа рассортировали детей. Мест, где сортировка не работает, осталось два: семья, если в ней несколько детей, и двор. Про двор будет отдельный и невесёлый разговор.

1.6. Уединение и своя территория

Эта потребность взрослому понятна хуже всех, потому что у взрослого она реализована по умолчанию: он может закрыть дверь. Ребёнку нужно место, где его не видно. Физическая возможность выйти из поля зрения и из-под оценки. Мария Осорина, изучавшая, как ребёнок осваивает пространство взрослого мира, описывала тайные места, укрытия и штабы как устойчивое явление детской субкультуры, которое воспроизводится из поколения в поколение без всякой передачи от взрослых. Дети строят убежища всегда и везде, где есть из чего. Рядом стоит, но не совпадает с уединением, потребность в собственной территории: не спрятаться, а назначить кусок мира своим, обустроить его и защищать. От угла под столом до штаба в кустах и «своего» маршрута через район.

Здесь удобно понятие аффорданса — возможности действия, которую среда предлагает конкретному существу. Гарри Хефт применил его к детской среде и предложил описывать пространство не через то, как оно выглядит, а через то, что в нём можно сделать (Хефт, 1988). Бревно — не просто бревно, а «можно пройти по нему», «можно сесть», «можно спрятаться за ним». Для проектной культуры отсюда следует неприятный вывод. Пространство, полностью определённое проектом, аффордансов почти не имеет. Горка предлагает съехать с горки. Ровный газон с табличкой не предлагает ничего. Присвоить можно только то, что допускает употребление, автором не предусмотренное.

Однажды мы проектировали спортивную зону для приюта при монастыре: игровой зал пятьдесят метров, своды, роспись, рояль — и просматривается насквозь во всех направлениях. Дети спят в общих спальнях и в игровом зале спрятаться негде, а половина детских игр начинается с того, чтобы уединиться, например, для игры в домик. Возникла идея использовать спортивный комплекс (который планировался частично в сводчатых нишах), в том числе как игровую зону, где дети смогут разделяться и играть по одному-двое-трое. Как решали — в отдельном кейсе.

1.7. Риск и испытание себя

Эта потребность вызывает у взрослого наибольшее сопротивление: ребёнку необходимо пугаться и справляться. Эллен Сандсетер, наблюдавшая свободную игру норвежских дошкольников, выделила шесть категорий рискованной игры: большая высота, высокая скорость, опасные инструменты, близость опасных стихий, возня и борьба, и возможность потеряться, исчезнуть из виду (Сандсетер, 2007). Общее у всех шести одно: ребёнок переживает страх и удовольствие одновременно, и именно это сочетание он ищет. Не вопреки страху, а вместе с ним.

Риск — не то же самое, что опасность. Разница в цене ошибки. Позитивный риск реален, но его цена ограничена и предсказуема: сорвался с полутора метров — ушибся; ошибся у костра — обжёгся. Негативный риск даёт цену, которую ребёнок оплатить не может. Подробно мы разбирали это в статье о даче и статье о скалолазных сборах. Задача взрослого — не убрать риск, а выбрать, какой предложить. Если позитивного нет, ребёнок находит негативный: драйв никуда не денется, он просто перетекает туда, где цена настоящая.

Здесь же рушится убеждение, на котором держится половина решений по детской безопасности. Считается, что страх высоты у ребёнка врождённый. Полвека эту идею подпирал знаменитый эксперимент с визуальным обрывом (Гибсон и Уолк, 1960), но последующие работы, прежде всего Карен Адольф, вывод опровергли. У края младенцы не проявляют страха: они свешиваются, тянут руку в пустоту, ощупывают край руками и ногами. Осторожность на высоте — выученный навык, причём выучивается он заново для каждого нового способа передвижения. Опытный ползунок откажется сползать с крутого склона, а тот же ребёнок, едва научившийся ходить, шагнёт с него и упадёт. Значит, ребёнок, которого уберегли от высоты, не становится осторожнее. Он остаётся некалиброванным — и встретит эту высоту позже, без наработанной меры.

И вот доказательные данные для тех, кто отвечает за площадку и боится ответственности. Систематический обзор Бруссони с коллегами (2015), сведший двадцать одно исследование, показал: рискованная игра на улице связана с более высокой физической активностью и лучшим социальным здоровьем — и не повышает серьёзный травматизм. Синяки и ссадины — да. Рост тяжёлых травм — нет. Стерильная безопасность площадки покупается не снижением травм, а потерей развития. Об этом же, за двадцать лет до появления термина позитивного риска, писала Дольто. Изгоняя из детских игр естественные, оправданные самим занятием опасности — через избыточную страховку и выхолощенные игрушки, — взрослые лишают ребёнка вкуса к жизни и толкают его к риску бессмысленному, ничем не оправданному.

Страх — проектируемая величина

На этапе проектирования городской среды управляемый страх можно делать нарочно. Не оставлять как досадный остаток, который не удалось убрать, а закладывать в проект. Посмотрите на вечерний парк. Туман, редкие фонари, утопленные в ступени, ограниченная видимость, тёмная масса зелени, освещённые пятна и провалы между ними. Всё это сделано взрослыми, по чертежу, из соображений эстетики и экономии электричества. А получается среда, которая даёт ребёнку ровно ту дозу жути, за которой он ходит: чуть-чуть страшно, при этом до дома десять минут и родитель рядом. Естественный аналог того, что в терапии тревожных расстройств называют экспозицией, — только не по назначению врача, а по дороге с прогулки.

Город чаще поступает наоборот. Заброшенный каземат заваривают, склон огораживают, воду отделяют забором, а всю территорию заливают ровным светом без единой тени. Ровный свет убирает тайну. Среда становится скучнее, и ребёнок уходит искать своё в местах, за которые никто не отвечает. Так что вопрос к проекту звучит не «как исключить риск», а иначе. Где в этом пространстве ребёнок может испугаться и справиться, заплатив за ошибку синяком? Если ответа нет ни в одной точке, среда стала пустой, а рискованную игру просто вытеснила туда, где за ней никто не смотрит.

И у ровного света есть второе следствие, уже не про интерес, а про физиологию. Город отнял у ребёнка темноту. Вечером, когда света становится меньше, тело начинает вырабатывать мелатонин — гормон, по которому организм понимает, что день кончился. Он запускает засыпание и определяет, насколько глубоким получится сон. Свет эту выработку глушит, и у детей глушит гораздо сильнее, чем у взрослых. В эксперименте с дошкольниками трёх-пяти лет час света перед сном снижал уровень мелатонина на 69–99%. Даже самая слабая освещённость — примерно как от ночника или тусклой лампы — срезала его в среднем на три четверти. И после выключения света он не восстанавливался сразу: у большинства детей оставался ниже половины нормы ещё не меньше 50 минут (Хартштайн с соавторами, 2022).

Проще говоря, вечерний свет отодвигает ребёнку сон и делает его хуже. А час перед сном — это ровно то время, когда за окном горят фонари, а в окне напротив светится вывеска. На уровне города это видно уже в статистике. Исследование на десяти тысячах американских подростков сопоставило спутниковые данные о ночной засветке кварталов с их сном и психическим состоянием: в самых засвеченных подростки ложились в среднем на двадцать девять минут позже и спали на одиннадцать минут меньше, чем в самых тёмных, а расстройства настроения и тревожные расстройства встречались у них чаще (Паксарян с соавторами, 2020).

Сон — не отдельная от нашей темы область. На нём держится всё, о чём шла речь в этой главе: саморегуляция, готовность двигаться, устойчивость к неудаче, желание пробовать ещё раз. Ребёнок, который лёг на полчаса позже из-за фонаря в окне и вывески напротив, назавтра хуже справляется — и на площадке, и в школе. Так что ровный, обильный, круглосуточный свет — это не только скучно. Это ещё и физиологическое вмешательство, за которое никто не отвечает.

Что мы получили

Семь потребностей: движение как фон, самостоятельность, практическая жизнь, контакт с природными материалами, разновозрастное общение, уединение и своя территория, испытание себя. Это предмет, с которым работает всякий, кто проектирует пространство, где будут дети, независимо от того, знает он об этом или нет. Среда, не отвечающая этим потребностям, не становится нейтральной. Она становится вычитающей.

Ни одна из этих потерь не была чьим-то злым умыслом. Ребёнка возят на машине, потому что так быстрее и безопаснее. Двор огораживают, потому что кто-то за него отвечает. Резиновую крошку вместо коры кладут, потому что она мягкая и легко моется. Свет делают ровным, потому что тёмные углы пугают взрослых. Детей объединяют по году рождения, потому что так их удобней учить. Настоящую работу автоматизируют, да и взрослый сделает её быстрее и аккуратнее. Риск исключают, потому что за травму придётся отвечать. Каждое решение по отдельности разумно. Просто ни одно из них не принималось с оглядкой на ребёнка — не по невниманию, а потому что специфику ребёнка не учитывали. Потребности ребёнка и есть тот предмет, которого не хватило при проектировании городской среды.

Дальше — принцип измерения. Маркетта Кюття оценивает детскую дружественность среды по двум критериям сразу: возможности самостоятельного передвижения и числу реализованных возможностей — тех, которыми ребёнок действительно воспользовался (Кюття, 2004). Между ними работает петля: свобода передвижения позволяет обнаруживать возможности, обнаруженные возможности заставляют двигаться дальше и открывать новые. И вот что проектировщику стоит понимать. Установленный снаряд — только потенциал. Возможностью он становится тогда, когда ребёнок ею воспользовался. При оценке городской среды считать нужно не установленное оборудование, а реализованное использование — и в этой системе координат благоустроенный пустой двор — это среда с нулевым результатом.

Семь потребностей превращаются в семь вопросов, которые можно задать любому проекту. Есть ли здесь место для движения, встроенного в дорогу, а не вынесенного в отведённый час? Может ли ребёнок прийти сюда сам и уйти отсюда сам? Найдётся ли тут работа, которую он сделает всерьёз, а не понарошку? Есть ли под ногами что-то живое? Встретит ли он тут детей другого возраста? Есть ли тут место, где его не видно? И может ли он здесь испугаться и справиться, заплатив за ошибку синяком? Считать надо не сумму, а нули. Каждое «нет» — это потребность, которую ребёнок всё равно понесёт закрывать, только в другое место и на других условиях.

Среда, отнявшая потребность, закрепляет собственный результат. Мы видели это на самостоятельности. Если город не даёт радиуса, то навык следования не на чем построить. Ребёнок не умеет обращаться со свободой, родитель перестаёт её давать. Так же и с риском: убрали позитивный — получили негативный там, где никто не смотрит (вылазки на стройки, прыжки с крыш гаражей). Так же и с движением: не встроили в жизнь — вынесли отдельно и отменили, когда стало сложно возить детей или пришло время готовить их к экзаменам. Дальше мы посмотрим, что делает с каждой из семи потребностей современный город. И отдельно — что к этому добавляет длинный холодный сезон, с которым в российском проектировании до сих пор не научились считаться.

Источники

Среда, аффордансы, самостоятельность

• Hillman, M., Adams, J., & Whitelegg, J. One False Move: A Study of Children's Independent Mobility / Policy Studies Institute, London, 1990. (Сравнение 1971 и 1990 годов: доля английских детей 7–8 лет, добиравшихся до школы без взрослых, упала с 80% до 9%; за тот же период трафик вырос почти вдвое, а детская смертность на дорогах упала почти вдвое.)
• Heft, H. Affordances of children's environments: a functional approach to environmental description / Children's Environments Quarterly, 5(3), 1988, pp. 29–37. (Таксономия аффордансов детской среды: пространство описывается через то, что в нём можно сделать, а не через то, как оно выглядит.)
• Kyttä, M. Affordances of children's environments in the context of cities, small towns, suburbs and rural villages in Finland and Belarus / Journal of Environmental Psychology, 22(1), 2002, pp. 109–123. (Интервью с детьми 8–9 лет: Финляндия — 98, Беларусь — 143. Таксономия Хефта применена к средам разной степени урбанизации, добавлены аффордансы для общения.)
• Kyttä, M. The extent of children's independent mobility and the number of actualized affordances as criteria of a child-friendly environment / Journal of Environmental Psychology, 24(2), 2004, pp. 179–198. (Модель Буллербю: два критерия детской дружественности среды и петля между самостоятельным передвижением и реализацией возможностей.)
• Barker, J. E., et al. Less-structured time in children's daily lives predicts self-directed executive functioning / Frontiers in Psychology, 5, 2014, art. 593. (Чем больше у детей 6–7 лет неструктурированного времени, тем лучше развиты самонаправляемые исполнительные функции; со структурированным временем связь обратная.)
• Дольто Ф. На стороне ребёнка. Екатеринбург: Рама Паблишинг, 2013. (Полноценное развитие ребенка невозможно без признания его права быть независимым субъектом отношений, чьи желания и мнение взрослые должны уважать наравне со своими.)

Разновозрастность

• Gray, P. The special value of children's age-mixed play / American Journal of Play, 3(4), 2011, pp. 500–522. (Разновозрастные группы детей в играх создают уникальные условия для развития: младшие быстрее осваивают сложные навыки, подражая старшим, а старшие учатся лидерству, заботе и закрепляют собственные знания через наставничество.)
• Gray, P., & Feldman, J. Playing in the zone of proximal development / American Journal of Education, 110(2), 2004, pp. 108–145. (Свободное общение и совместные игры подростков с детьми младшего возраста позволяют последним действовать в своей «зоне ближайшего развития», расширяя интеллектуальные и социальные границы без прямого вмешательства взрослых.)
• Goldman, J. A. Social participation of preschool children in same- versus mixed-age groups / Child Development, 52(2), 1981, pp. 644–650. (В разновозрастных группах дошкольники реже вовлекаются в параллельную (изолированную) игру, чаще вступая в ассоциативное и кооперативное взаимодействие, а также демонстрируют более низкий уровень агрессии и негативного поведения по отношению друг к другу.)

Природа и иммунитет

• Roslund, M. I., et al. Biodiversity intervention enhances immune regulation and health-associated commensal microbiota among daycare children / Science Advances, 6(42), 2020.
• Stein, M. M., et al. Innate immunity and asthma risk in Amish and Hutterite farm children / The New England Journal of Medicine, 375(5), 2016, pp. 411–421. (Астма у детей-амишей вчетверо реже, аллергическая сенсибилизация вшестеро реже, чем у гуттеритов; эндотоксина в домашней пыли почти в семь раз больше. Различие в укладе — традиционное хозяйство со скотом против индустриального.)

Риск

• Sandseter, E. B. H. Categorising risky play — how can we identify risk-taking in children's play? / European Early Childhood Education Research Journal, 15(2), 2007.
• Brussoni, M., et al. What is the relationship between risky outdoor play and health in children? / International Journal of Environmental Research and Public Health, 12(6), 2015. (Обзор 21 исследования: не повышает серьёзный травматизм.)
• Adolph, K. E., Kretch, K. S., & LoBue, V. Fear of heights in infants? / Current Directions in Psychological Science, 23(1), 2014, pp. 60–66. (Избегание и страх — не одно и то же; свидетельств врождённого страха высоты у младенцев нет. Осторожность специфична для позы и нарабатывается заново для каждого способа передвижения.)
• Gibson, E. J., & Walk, R. D. The «visual cliff» / Scientific American, 202(4), 1960, pp. 64–71. (Эксперименты с «зрительным обрывом» доказывают, что восприятие глубины и способность распознавать пространственную опасность формируются у младенцев одновременно с развитием навыка самостоятельного ползания.)

Нормы активности

• World Health Organization. Guidelines on physical activity, sedentary behaviour and sleep for children under 5 years of age / Geneva, 2019.
• World Health Organization. Guidelines on physical activity and sedentary behaviour / Geneva, 2020.

Детство и городская среда

• Осорина М. В. Секретный мир детей в пространстве мира взрослых. СПб.: Питер. 1999. (Тайные места, укрытия и штабы как устойчивое явление детской субкультуры, воспроизводящееся без передачи от взрослых.)
• Джекобс Дж. Смерть и жизнь больших американских городов / пер. с англ. Л. Мотылёва. М.: Новое издательство, 2011. (Безопасность улицы обеспечивают не ограждения и надзор, а постоянное присутствие людей, пользующихся улицей по своим делам.)
• Whitzman, C., & Mizrachi, D. Creating child-friendly high-rise environments: beyond wastelands and glasshouses / Urban Policy and Research, 30(3), 2012, pp. 233–249. (Интервью с детьми 8–12 лет в высотной застройке. По типологии Кюття дети из социального жилья попадают в «Пустошь» — высокая самостоятельность при бедной среде, из частного — в «Оранжерею» — богатая среда при низкой самостоятельности. В Буллербю не попадает никто.)

Свет и темнота

• Hartstein, L. E., et al. High sensitivity of melatonin suppression response to evening light in preschool-aged children / Journal of Pineal Research, 72(2), 2022, e12780. (36 детей 3–5 лет, часовое воздействие света пятнадцати уровней яркости от 5 до 5000 люкс перед сном: подавление мелатонина на 69–99%. Даже самые тусклые уровни дали в среднем около 78%; у 62% детей мелатонин оставался ниже половины исходного уровня не менее 50 минут после выключения света. К статье опубликована поправка 2023 года.)
• Paksarian, D., et al. Association of outdoor artificial light at night with mental disorders and sleep patterns among US adolescents / JAMA Psychiatry, 77(12), 2020, pp. 1266–1275. (Спутниковые данные о ночной засветке сопоставлены с данными 10 123 подростков: в самом засвеченном квартиле отход ко сну на 29 минут позже и сон на 11 минут короче, чем в самом тёмном; выше вероятность расстройств настроения и тревожных расстройств.)

Проектная рамка

• Van Leer Foundation. Urban95.